Предыдущая              Следующая

 

Глава 2. In memoriam[1]

 

Гарри обливался кровью. Сжимая свою правую руку в левой и ругаясь про себя, он плечом открыл дверь своей спальни. Неожиданно раздался звук бьющегося фарфора: он наступил на чашку с холодным чаем, стоявшую на полу прямо за дверью спальни.

– Что за?..

Он оглянулся; лестничная площадка дома четыре по Оградному проезду[2] была совершенно пуста. Вероятно, чашка с чаем была хитроумной ловушкой в представлении Дадли. Держа кровоточащую руку повыше, Гарри второй рукой собрал осколки чашки и швырнул их в переполненное мусорное ведро, чуть видимое сквозь дверь спальни. Затем он направился в ванную, чтобы промыть палец под краном.

Это было тупо, бессмысленно и невероятно раздражающе – то, что он еще целых четыре дня не мог применять магию… хотя Гарри не мог не признаться самому себе, что с этим рваным порезом пальца он бы не совладал. Он так и не научился лечить раны, и впервые он вдруг подумал, что это, с учетом его планов на ближайшее будущее, серьезный пробел в его магическом образовании. Сделав себе мысленную зарубку спросить Гермиону, как это делается, Гарри воспользовался большим рулоном туалетной бумаги для того, чтобы убрать с пола как можно больше чая, после чего вернулся в спальню и захлопнул за собой дверь.

Гарри провел все утро, полностью опустошая свой школьный сундук, впервые после того, как упаковал его шесть лет назад. В начале всех прочих своих школьных лет он просто вытаскивал верхние три четверти содержимого и заменял их новыми вещами, а на дне скапливался всякий мусор – старые перья, высохшие жучиные глаза, непарные носки, из которых он давно вырос. Несколько минут назад Гарри запустил руку в эту груду, ощутил сильную боль в безымянном пальце правой руки и, отдернув ее, увидел, что палец весь в крови.

Теперь он продолжал немного осторожнее. Вновь опустившись на колени перед сундуком, он пошарил на дне и, после того как извлек старый значок, на котором сменяли друг друга тусклые надписи «Болейте за СЕДРИКА ДИГГОРИ» и «ПОТТЕР – ВОНЮЧКА», треснутый нерабочий Крадоскоп[3] и золотой медальон с вложенной в него запиской, подписанной «Р.А.Б.», Гарри наконец нашел острый предмет, нанесший рану. Он узнал его сразу же. Это был двухдюймовый осколок волшебного зеркала, которое ему подарил Сириус, его покойный крестный. Гарри отложил его в сторону и осторожно пошарил в сундуке в поисках остального, но от последнего подарка его крестного не осталось более ничего, кроме стеклянной пыли, которая сверкающими крошками осела в самых глубоких слоях мусора.

Гарри уселся и внимательно осмотрел зазубренный осколок, о который он порезался, но не увидел в нем ничего, кроме отражения своего собственного ярко-зеленого глаза. Затем он положил осколок на свежий, еще не прочитанный «Дейли Профет», лежавший на его кровати, и атаковал остальной мусор в сундуке, попытавшись таким образом заглушить внезапный поток тяжелых воспоминаний, уколов совести и тоски, вызванных обнаружением разбитого зеркала.

Еще час у Гарри ушел на то, чтобы опустошить сундук полностью, выбросить совершенно бесполезные вещи и рассортировать остальные на кучки в зависимости от того, понадобятся они ему в ближайшем будущем или нет. Его школьные и квиддичные мантии, котел, пергамент, перья и большинство учебников были сложены кучкой в углу – они будут оставлены. Он подивился про себя, чтό его дядя с тетей сделают со всем этим; вероятно, сожгут в самый глухой час ночи, словно улики, оставшиеся после какого-то ужасного преступления. Свою муглевую одежду, плащ-невидимку, набор для зельеделия, часть книг, фотоальбом, когда-то подаренный ему Хагридом, пачку писем и волшебную палочку Гарри упаковал в свой старый рюкзак. В переднем кармане были Карта Мародера и медальон с вложенной в него запиской, подписанной «Р.А.Б.». Медальон заслужил столь почетное место не потому, что он был ценен – во всех смыслах он был бесполезен – но из-за высокой цены, которую пришлось заплатить, чтобы его заполучить.

Неразобранной осталась только внушительная кипа газет, лежащая на столе рядом с гарриной полярной совой Хедвиг: по одной за каждый день, проведенный Гарри в Оградном проезде этим летом.

Он поднялся с пола, потянулся и направился к столу. Хедвиг не двинулась с места, когда он принялся рыться в пачке газет, бросая их одну за другой в кучу мусора; сова спала либо, может быть, притворялась; она была сердита на Гарри за то, что он слишком мало выпускал ее из клетки в эти дни.

Приближаясь к концу кипы газет, Гарри замедлил темп, высматривая один конкретный номер, прибывший, как он помнил, вскоре после его возвращения в Оградный проезд; он помнил, что на первой странице там было мимолетное упоминание об отставке Чарити Бербадж, преподавателя Изучения Муглей в Хогвартсе. Наконец он нашел этот номер. Развернув газету на десятой странице, Гарри уселся на стул и начал перечитывать статью, которую он искал.

В ПАМЯТЬ ОБ АЛЬБУСЕ ДАМБЛДОРЕ

Элфиас Доудж[4]

Я познакомился с Альбусом Дамблдором, когда мне было одиннадцать лет, в наш первый день в Хогвартсе. Наше стремление друг к другу было вызвано, несомненно, тем, что мы оба чувствовали себя изгоями. Я перенес драконку[5] незадолго до приезда в школу, и, хотя я был уже незаразным, мое покрытое оспинами лицо и зеленоватый цвет кожи не сподвигали большинство людей приближаться ко мне. Альбус, в свою очередь, прибыл в Хогвартс, неся груз неприятной и нежеланной известности. Едва ли год назад его отец Персиваль был обвинен в получившем широкую огласку варварском нападении на трех молодых муглей.

Альбус никогда не пытался отрицать, что его отец (приговоренный к пожизненному заключению в Азкабане) совершил это преступление; напротив, когда я набрался смелости спросить его об этом, он заверил меня, что знает, что его отец виновен. Более Дамблдор отказывался обсуждать эту печальную тему, хотя многие пытались его разговорить. Некоторые, разумеется, были склонны прославлять действия его отца и предполагали, что Альбус тоже был муглененавистником. Сильнее ошибаться они не могли: как признает любой, кто знал Альбуса, он никогда не проявлял ни малейшего намека на антимуглевские настроения. Напротив, его решительная поддержка прав муглей дала ему много врагов в последующие годы.

На протяжении следующих месяцев, однако, собственная известность Альбуса начала превосходить известность его отца. К концу первого года обучения о нем уже никогда не вспоминали как о сыне муглененавистника, но не более и не менее как о самом выдающемся студенте, которого когда-либо видела школа. Те из нас, кто имел честь быть его друзьями, брали с него хороший пример, не говоря уже о его помощи и об ободрении, на которые он всегда был щедр. Много позже он признался мне, что уже тогда он знал, что наибольшее удовольствие он получает от преподавания.

Он не только заслужил все стоящие упоминания награды, какие только можно было получить в школе – он скоро начал переписываться со знаменитейшими волшебниками того времени, в том числе с выдающимся алхимиком Николя Фламелем, известным историком Батильдой Бэгшот и теоретиком магии Адальбертом Ваффлингом. Некоторые из его статей были опубликованы в таких известных изданиях, как «Тематическая Трансфигурация», «Частности в Чарах» и «Заметки по Зельеделию». Карьера Дамблдора ожидалась ярчайшей, и оставался лишь один вопрос – через сколько лет он станет Министром Магии. Хотя в последующие годы неоднократно говорилось, что он должен стать Министром вот-вот, у него никогда не было тяги к министерской работе.

Через три года после того, как он начал свое обучение в Хогвартсе, туда поступил брат Альбуса Аберфорт. Они были совсем непохожи; Аберфорт не очень любил книги и, в отличие от Альбуса, предпочитал решать все разногласия дуэлями, а не аргументированными дискуссиями. Однако совершенно неправильно было бы предполагать, как многие делали, что братья не были друзьями. Они ладили между собой настолько хорошо, насколько вообще могут ладить два столь разных человека. По отношению к Аберфорту справедливым было бы отметить, что жизнь в тени Альбуса не могла быть всецело приятной. Быть постоянно в тени – неизбежный недостаток при дружбе с таким человеком, и для его брата это нисколько не большее удовольствие.

Когда мы с Альбусом закончили школу, мы намеревались вместе предпринять традиционную в то время поездку по миру, навестить и посмотреть иностранных волшебников, прежде чем продолжить свои собственные карьеры. Однако в наши планы вмешалась трагедия. Непосредственно накануне поездки скончалась мать Альбуса Кендра, оставив Альбуса главой и единственным кормильцем семьи. Я отложил свой отъезд, чтобы присутствовать на похоронах Кендры, после чего отбыл уже в одиночную поездку. Альбусу надо было заботиться о младших брате и сестре, а золота у него оставалось мало, и даже вопроса не могло возникнуть о том, чтобы Альбус мог меня сопровождать.

Это был период нашей жизни, когда мы почти не контактировали между собой. Я писал Альбусу, описывая – возможно, неделикатно – мои приключения в путешествии, от едва удавшегося бегства от химер в Греции до экспериментов египетских алхимиков. Его письма мало что говорили мне о его повседневной жизни, которая, как я предполагал, была раздражающе скучна для столь блистательного волшебника. Поглощенный моими собственными делами, я ужаснулся, узнав ближе к концу своего годичного путешествия о еще одной трагедии, разразившейся в семье Дамблдоров: смерти его сестры Арианы.

Хотя Ариана была нездорова на протяжении многих лет, этот удар, пришедшийся так скоро после потери матери, оказал колоссальное воздействие на обоих братьев. Все близкие к Альбусу люди – а я отношу к их счастливому числу и себя – сходятся в том, что смерть Арианы и чувство Альбуса, что он лично ответственен за нее (хотя, разумеется, он был ни в чем не виноват), навсегда наложили на него свой отпечаток.

Вернувшись домой, я встретил молодого человека, испытавшего страдания, которых хватило бы гораздо более старому. Альбус стал более замкнутым, чем был раньше, и гораздо менее жизнерадостным. В добавление к его страданию, кончина Арианы повлекла за собой не сближение Альбуса с Аберфортом, но, напротив, их отчуждение. (Со временем это прошло – впоследствии они восстановили если не близкие взаимоотношения, то по крайней мере дружеские.) Однако с того времени он редко говорил о своих родителях или об Ариане, и его друзья привыкли тоже не упоминать о них.

Другие перья опишут триумфы последующих лет. Необозримый вклад Дамблдора в копилку магического знания, включая его открытие двенадцати способов применения крови дракона, послужит многим поколениям волшебников, так же как и мудрость, которую он проявил будучи Главным чародеем Витценгамота. До сих пор многие считают, что ни одна дуэль волшебников не сравнится с дуэлью между Дамблдором и Гринделвальдом в 1945 году. Те, кто был ее свидетелями, описывают ужас и восхищение, которое они испытали, наблюдая за сражением этих двух экстраординарных волшебников. Победа Дамблдора и ее последствия для волшебного мира считаются поворотной вехой в магической истории, не менее значимой, чем введение Международного статута секретности или падение Того-Чье-Имя-Нельзя-Произносить.

Дамблдор никогда не был чванливым или самодовольным; он находил достоинства в любом человеке, каким бы незначительным или неприятным он ни был, и я уверен, что столь ранние потери привили ему гуманность и сочувствие к другим. Мне будет не хватать дружбы с ним сильнее, чем это можно описать словами, но моя потеря – ничто по сравнению с потерей, понесенной волшебным миром. То, что он был лучшим и наиболее любимым из всех директоров Хогвартса, не может вызывать никаких вопросов. Он умер так же, как он жил: постоянно трудясь во имя большего блага и до последнего дня будучи готовым протянуть руку маленькому мальчику с драконкой так же, как это было в день нашего с ним знакомства.

Гарри закончил читать, но продолжал смотреть на фотографию, опубликованную вместе с некрологом. Дамблдор улыбался своей знакомой доброй улыбкой, но когда он глядел поверх своих полумесяцевидных очков, даже с фотографии, создавалось впечатление, что он просвечивает Гарри насквозь. Гарри ощущал печаль пополам с чувством стыда.

Он полагал, что довольно хорошо знал Дамблдора, но, едва прочитав некролог, вынужден был признать, что вряд ли знал его вообще. Никогда раньше он не представлял себе детство или юность Дамблдора; все было так, словно он изначально был таким, каким Гарри знал его – почтенным, седовласым, старым. Сама мысль о Дамблдоре-подростке казалась столь же нелепой, как попытка представить себе глупую Гермиону или дружелюбного Соплохвостого Скрата[6].

Он никогда даже и не думал о том, чтобы расспросить Дамблдора о его прошлом. Разумеется, это выглядело бы странно и даже нахально, но, в конце концов, все же знали, что Дамблдор участвовал в той легендарной дуэли с Гринделвальдом, и Гарри не догадался спросить у Дамблдора, на что это было похоже, да и о других его знаменитых достижениях тоже. Нет, темой для обсуждения всегда был Гарри, гаррино прошлое, гаррино будущее, гаррины планы… и сейчас Гарри казалось, при всей опасности и неопределенности его будущего, что он упустил какие-то незаменимые возможности, когда не расспросил Дамблдора о нем самом, даже несмотря на то, что единственный личный вопрос, который он когда-либо задал директору, был в то же время единственным, на который Дамблдор, как ему казалось, не дал честного ответа:

«Что вы видите, когда смотрите в Зеркало?»

«Я? Я вижу самого себя, держащего в руках пару толстых шерстяных носков».

После нескольких минут размышлений Гарри выдрал некролог из «Профет», тщательно сложил и засунул в первый том «Практики защитной магии и ее применения против Темных искусств». Затем он швырнул остаток газеты в кучу мусора и вновь осмотрел комнату. Теперь она была намного чище. Не на своих местах оставались только сегодняшний «Дейли Профет», по-прежнему лежащий на кровати, и положенный на него осколок разбитого зеркала.

Гарри пересек комнату, стряхнул осколок зеркала с последнего «Профет» и развернул газету. Сегодня рано утром, когда он принял свернутую газету у почтовой совы, он лишь мельком оглядел заголовок и отбросил газету в сторону, едва понял, что там ничего не было о Волдеморте. Гарри не сомневался, что Министерство давит на «Профет», чтобы те не распространяли новостей о Волдеморте. Поэтому только сейчас Гарри увидел, что же он пропустил.

Через всю нижнюю половину первой полосы над фотографией шагающего с озабоченным видом Дамблдора шел заголовок: «ДАМБЛДОР – НАКОНЕЦ-ТО ПРАВДА?»

На следующей неделе в свет выйдет шокирующая история запятнанного гения, считавшегося многими величайшим волшебником своего поколения. Отбросив популярную картину спокойной седобородой мудрости, Рита Скитер раскрывает разрушенное детство, беззаконную юность, пожизненную вражду и тайны преступлений, унесенные Дамблдором с собой в могилу. ПОЧЕМУ человек, который, по общему мнению, должен был стать Министром Магии, был удовлетворен должностью простого директора школы? В ЧЕМ состояла настоящая цель тайной организации, известной как Орден Феникса? КАК на самом деле Дамблдор встретил свой конец?

Ответы на эти и многие другие вопросы вы найдете в новом бестселлере – биографии «Жизнь и ложь Альбуса Дамблдора», написанной Ритой Скитер, эксклюзивное интервью с которой, взятое Бетти Брэйтуэйт, опубликовано на 13 странице.

Гарри разорвал газету и нашел страницу 13. Вверху страницы была фотография с еще одним знакомым лицом – женщина в украшенных драгоценными камнями очках и с тщательно завитыми светлыми волосами. Рот ее был приоткрыт, несомненно изображая улыбку победителя, пальцы слегка шевелились. Прикладывая максимум усилий, чтобы игнорировать это тошнотворное изображение, Гарри принялся читать.

При личной встрече Рита Скитер оказалась гораздо мягче и человечнее, чем можно было бы предположить по ее знаменитым острым статьям. Поприветствовав меня в прихожей своего уютного домика, она сразу же провела меня на кухню, чтобы налить мне чашечку чаю, угостить кусочком пирога и, разумеется, обрушить на меня лавину свежайших слухов.

– Что ж, несомненно, Дамблдор – это мечта биографа, – сказала Скитер. – Столь долгая, насыщенная жизнь. Я совершенно уверена, что моя книга будет первой в череде многих, многих других.

Скитер определенно среагировала на события очень быстро. Ее девятисотстраничная книга была завершена всего через четыре недели после таинственной смерти Дамблдора в июне. Я спросила, как ей удалась такая сверхбыстрая работа.

– О, если работаешь журналистом так долго, как я, написание к заданному сроку становится второй натурой. Я знала, что волшебный мир требует полной истории, и я хотела быть первой, кто утолит эту жажду.

Я упомянула недавно опубликованные во многих изданиях утверждения Элфиаса Доуджа, Особого советника при Витценгамоте и давнего друга Альбуса Дамблдора, что «в книге Скитер фактов меньше, чем на вкладыше от Шоколадной лягушки».

Скитер, откинув голову, расхохоталась.

– Милый Доджи[7], чтоб он был здоров! Помню, я брала у него интервью несколько лет назад насчет русалочьих прав. Абсолютно сдвинутый; кажется, он тогда думал, что мы с ним сидим на дне озера Уиндермер, все время твердил мне, чтобы я остерегалась форелей.

И тем не менее, обвинения Элфиаса Доуджа в неточности повторяют многие. Неужели Скитер действительно считает, что четырех коротких недель достаточно для составления полной картины длинной и экстраординарной жизни Дамблдора?

– О, дорогая моя, – улыбнулась Скитер, дружелюбно похлопывая меня по пальцам, – ты так же хорошо, как и я, знаешь, сколько информации можно извлечь с помощью кошелька, набитого галлеонами, отказа понимать слово «нет» и милого острого Плавнопишущего Пера[8]! В любом случае, народ буквально выстраивался в очередь, чтобы полить Дамблдора грязью. Не все, знаешь ли, считали, что он был таким замечательным – он успел отдавить огромное множество очень важных мозолей. Но старый хитрый Доудж может перестать вещать со своего гиппогрифа, поскольку у меня был доступ к такому источнику, за который многие журналисты отдали бы свои волшебные палочки; к источнику, который никогда раньше не делал публичных заявлений и который был близок к Дамблдору в течение наиболее насыщенной событиями и проблемами стадии его юности.

Анонсы биографии Скитер недвусмысленно намекают, что большой шок ожидает тех, кто верил, что Дамблдор жил жизнью праведника. Какие самые большие сюрпризы раскрывает она читателю, спросила я.

– Ну же, Бетти, не надо, я не собираюсь выдавать все самое интересное, прежде чем кто-то купит книгу! – рассмеялась Скитер. – Но я точно обещаю, что каждого, кто все еще думает, что Дамблдор белый и пушистый, как его борода, ждет крайне неприятное пробуждение! Скажу только, что мало кому из тех, кто слышал, как он выступает против Сами-Знаете-Кого, могло бы и во сне присниться, что в юности он сам баловался Темной магией! И для волшебника, проведшего свои последние годы, убеждая всех быть терпимее, он был не очень-то либеральным в молодости! Да, прошлое Альбуса Дамблдора чрезвычайно темное, уж не говоря о его весьма подозрительной семейке, что он так старательно пытался скрыть.

Я спросила, не имеет ли Скитер в виду брата Дамблдора Аберфорта, который пятнадцать лет назад был обвинен Витценгамотом в противоправном использовании магии, что вызвало небольшой скандал.

– О, Аберфорт был только вершиной этого вонючего айсберга, – со смехом ответила Скитер. – Нет, нет, я говорю о вещах гораздо худших, нежели братец, обожающий слоняться туда-сюда со своими козами, и даже худших, чем издевающийся над муглями отец – в любом случае, эти истории Дамблдор не смог бы замести под ковер, их обоих судил Витценгамот. Нет, меня заинтриговали его мать и сестра, и, проведя некоторые исследования, я наткнулась просто на кучу мерзостей – но, как я уже сказала, чтобы узнать все детали, вам придется потерпеть до глав с девятой по двенадцатую. Все, что я сейчас могу добавить: меня совершенно не удивляет, что Дамблдор никогда никому не рассказывал, при каких обстоятельствах он сломал нос.

Ладно, оставим в стороне скелеты в шкафу; отрицает ли Скитер его блестящий интеллект, позволивший Дамблдору сделать столько открытий в магии?

– У него были мозги, – признала она, – хотя многие сегодня ставят под сомнение, что именно ему принадлежит честь всех его якобы достижений. Как я сообщаю в главе шестнадцать, Айвор Диллонсби утверждает, что он уже открыл восемь применений крови дракона, когда Дамблдор «позаимствовал» его статьи.

Осмелюсь предположить, однако, что важность некоторых достижений Дамблдора не может подвергаться сомнению. Как насчет его знаменитой победы над Гринделвальдом?

– А, да, я рада, что ты упомянула Гринделвальда, – с дразнящей улыбкой ответила Скитер. – Боюсь, что тем, кто смотрит сквозь розовые очки на эту блистательную победу Дамблдора, следует готовиться к взрыву серьезной бомбы – возможно, даже навозной. На самом деле, очень грязная была история. Все, что я скажу сейчас – не будьте так уверены в том, что там действительно была эта потрясающая легендарная дуэль. Прочтя мою книгу, читатели, вероятно, будут вынуждены признать, что Гринделвальд просто создал своей волшебной палочкой белый платок и тихо сдался!

Скитер отказалась дать еще какие-либо намеки на эту интригующую тему, так что мы перешли к связи, которая, несомненно, интересует ее читателей больше, чем что бы то ни было другое.

– Ах да, – весело кивнула Скитер, – я посвятила целую главу отношениям Поттера и Дамблдора. Многие эту связь называют нездоровой, даже зловещей. Снова повторю, что вашим читателям придется приобрести мою книгу, если они хотят узнать всю историю целиком; но несомненно, что Дамблдор проявил неестественный интерес к Поттеру с самого начала. Было ли это на самом деле в лучших интересах мальчика – что ж, увидим. Секретом Полишинеля является то, что детство у Поттера было чрезвычайно беспокойным.

Я поинтересовалась, поддерживает ли Скитер связь с Гарри Поттером, у которого она взяла свое знаменитое интервью в прошлом году – потрясающее эксклюзивное интервью, в котором Поттер рассказал о своей убежденности в том, что Сами-Знаете-Кто вернулся.

– О да, между нами теперь очень тесная связь, – ответила Скитер. – У несчастного Поттера очень мало настоящих друзей, а мы познакомились в один из самых сложных периодов в его жизни – Трехмаговый турнир. Я, вероятно, один из очень немногих ныне живущих людей, кто может утверждать, что знает настоящего Гарри Поттера.

И это благополучно подводит нас к многочисленным слухам касательно последних часов жизни Дамблдора. Верит ли Скитер в то, что Поттер был в том месте и в тот момент, когда погиб Дамблдор?

– Что ж, я не хочу сейчас много говорить – вы все найдете в книге – но свидетели в замке Хогвартса видели, как Поттер бежал с места происшествия сразу же после того, как Дамблдор упал, спрыгнул или был сброшен вниз. Впоследствии Поттер свидетельствовал против Северуса Снейпа, человека, с которым, как всем известно, он долгое время был на ножах. Все ли здесь так, как кажется? Магическому сообществу предстоит ответить на этот вопрос – после того, как они прочитают мою книгу.

И на этой интригующей ноте я откланялась. Нет ни малейшего сомнения, что из-под пера Скитер вышел настоящий бестселлер. Легионам поклонников Дамблдора в то же время можно уже начинать дрожать от того, что нам всем скоро предстоит узнать про их героя.

Гарри дочитал статью до конца, но продолжал тупо взирать на страницу. Отвращение и гнев поднимались в нем, словно рвотные массы; он скомкал газету и со всей силой швырнул ее в стенку, где она и присоединилась к остальному мусору, лежащему кучкой вокруг переполненной урны.

Он начал слепо шагать туда-сюда по комнате, открывая пустые ящики и подбирая книги, лишь для того, чтобы тут же положить их на то же место, почти не осознавая, что именно он делает, в то время как в голове у него вспыхивали случайные фразы из статьи Риты: целую главу отношениям Поттера и Дамблдора… называют нездоровой, даже зловещей… в юности он сам баловался Темной магией… у меня был доступ к такому источнику, за который многие журналисты отдали бы свои волшебные палочки…

– Ложь! – выкрикнул Гарри, и сквозь окно он увидел, как их сосед, остановившийся, чтобы запустить газонокосилку, нервно взглянул вверх.

Гарри тяжело плюхнулся на кровать. Осколок зеркала отскочил прочь от него; Гарри снова его подобрал и покрутил в пальцах, думая, думая о Дамблдоре и обо всей той лжи, которую обрушила на него Рита Скитер…

Яркая вспышка синего света. Гарри застыл на месте, его порезанный палец снова скользнул вдоль зазубренного края осколка. Ему это показалось, да, наверняка показалось. Он обернулся через плечо, но стена была тошнотворного персикового цвета, выбранного тетей Петунией; ничего синего, что могло бы отразиться в зеркале, там не было. Он снова заглянул в осколок зеркала, но не обнаружил там ничего, кроме собственного ярко-зеленого глаза, глядящего на него в ответ.

Ему показалось, другого объяснения просто не могло быть; показалось, потому что он все время думал о погибшем директоре. Если что-то и было несомненно, так это то, что ярко-синие глаза Альбуса Дамблдора никогда больше не пронзят его своим взором.

 

Предыдущая            Следующая

 


[1] In memoriam – латинское выражение, означающее статьи, материалы в память об умершем. Поскольку название главы в оригинале не на английском, я оставил его непереведенным.

[2] Privet drive. «Privet» – растение бирючина, которое в Англии часто используется в живых изгородях.

[3] Sneakoscope. Sneak – подкрадываться, красть исподтишка.

[4] Elphias Doge. Фамилия напоминает одновременно слова dog (собака) и dodge (уклоняться). И то, и другое будет использовано в дальнейшем в игре слов.

[5] Dragon pox. Дословно, вообще-то, это «драконий сифилис». Но, поскольку это детская болезнь, и вряд ли она имеет какое-либо отношение к сифилису, я перевел название по аналогии с ветрянкой (chicken pox).

[6] Blast-Ended Skrewt. Blast – взрыв; end – хвост, конец; skrewt – некая смесь из screw (винт), scorpion (скорпион) и newt (тритон). Я перевел частично по аналогии, частично по описанию из 4 книги.

[7] Dodgy – хитрый, изворотливый. Созвучно с фамилией Doge.

[8] Quick-Quotes Quill, дословно «быстроцитирующее перо».

Leave a Reply

ГЛАВНАЯ | Гарри Поттер | Звездный герб | Звездный флаг | Волчица и пряности | Пустая шкатулка и нулевая Мария | Sword Art Online | Ускоренный мир | Another | Связь сердец | НАВЕРХ