СУМРАК 4. ИНТЕРЛЮДИЯ В
Она смотрела в потолок со слезами на глазах.
– Не то чтобы я тебя не предупреждал, – сказал он.
– Я не могу убедить тебя передумать? – спросила она. Прозвучало как мольба, упрашивание.
Она глянула на него. Бритоголовый, со щетиной на подбородке, утомленный. Входная дверь была приоткрыта, снаружи темно. На нем были куртка и туфли, и он стоял в коридоре, а она – в гостиной. Еще даже не высохла вода, натекшая, когда он вошел с улицы, а язык тела ясно говорил, что он уже собирается уходить.
Ему потребовалось время, чтобы выбрать слова.
– Видимо, ты могла бы сказать мне, что теперь все будет по-другому…
– Будет.
– …Но это ты мне уже говорила, – продолжил он. – Твоим словам веры больше нет.
– Это не только из-за меня, – она повысила голос.
– Ну, значит, на семьдесят пять процентов из-за меня, на двадцать пять из-за тебя, – сказал он.
– Не смей, блин, сводить это к цифрам, – теперь она рассердилась.
– Мы уже говорили об этом, – произнес он. Его голос звучал спокойно, в противоположность ее. – Я старался быть справедливым. Я обрисовал, что должно измениться. Что ты должна не так себя нагружать и стать надежнее. Я даже не знаю, куда ты ходишь в некоторые ночи, и это не из-за работы.
– Это часть моей работы! – воскликнула она. Ее голос разнесся по коридору, и эхо вернулось уже другим. – Это рабочая культура! Сколько раз я должна повторять?!
– Я уже обрисовал, что должно измениться. Психотерапевт заняла мою сторону. Она сочла, что это справедливо. Мы согласовали правила, терапевт на них расписалась, а ты их нарушила, – сказал он. Его голос был еще более усталым, чем выражение лица. – Сколько раз мне приходилось поднимать Эвер с постели поздно ночью, собирать ее вещи и везти ее в больницу, потому что ты ранена? Ты ее мама.
– Я человек! Я пытаюсь найти баланс! – и снова эхо, более громкое, смятое, не уходящее, отражающееся от стен, наслаивающееся и размножающееся.
– Ей уже почти пять. Она в сентябре пойдет в садик. За последние четыре года и семь месяцев она научилась ходить, говорить, делать кое-какую работу по дому, и в школу она пойдет уже умея немного читать, складывать и вычитать. Она в этом всем разобралась. Почему ты не можешь разобраться в своем балансе за такое же время?
– Ай, пошел ты в жопу, Ли!
– Папа? – раздался тихий голос.
Ли развернулся и шагнул в сторону. Маленькая девочка Эверли выбралась из своей комнаты и, теребя ночнушку, стояла в коридоре, ведущем от прихожей к спальням.
– Ох, родная… – начала было она, но ее голос почти что утонул в мешанине звуков.
– Эй, Эвер! – перебил ее голос Ли, радостный, счастливый. Не будь это точка зрения женщины, точка зрения Лишенной Любви, никто бы не услышал тихий, оборванный звук, вырвавшийся из ее горла. Другой человек мог бы не увидеть, что линзы влажные, в нижней части затуманившиеся от слез.
Ли наклонился и подхватил Эвер на руки.
– А почему ты не в кроватке?
– Вы кричите.
– Нет, я не кричу, гоблин, – он сжал девочку в объятиях. При этом он повернулся (Эверли не могла видеть его лицо) и посмотрел на Лишенную Любви обвиняющим, разочарованным взглядом.
«Нет, я не кричу. Она кричит».
– А куда ты уходишь? – спросила Эверли.
– Мне надо отлучиться ненадолго.
– И ты не собирался попрощаться?
– Да, ты не собирался? – повторила Лишенная Любви. Она не кричала, но слова эхом разнеслись по коридору и по всему дому, как если бы она говорила в мегафон.
На этот раз Ли посмотрел намного злее.
– Я не прощаюсь, – ответил он, и его мягкий тон контрастировал с выражением лица. – Я скоро с тобой увижусь. Честное слово.
– Папочка, волшебники не могут врать.
– Я знаю, малышка.
– А мы волшебники. Это нельзя. Это наше обещание.
– Я знаю. Ты и я, мы волшебники, и мы всегда держим слово.
Лишенная Любви покачала головой, отвернулась, посмотрела вглубь гостиной, потом на свою руку, сжатую в кулак. Когда разжала руку, на ладони обнаружился ряд полулунных отметин.
Ли поставил Эверли на пол.
– Иди к маме. Прости, гоблин, но мне пора идти.
Эверли взглянула на маму, поколебалась, цепляясь обеими руками за папину ногу, затем послушно пошла по коридору.
Лишенная Любви опустилась на колени на ковер гостиной и заключила дочь в объятия, зарывшись головой в плечо и волосы девочки.
– Я пришлю тебе бумаги к концу недели, – произнес Ли.
Лишенная Любви вздрогнула всем телом, когда дверь захлопнулась. Этот звук тоже раскололся, рассыпался, стал топотом сотни туфель и ботинок. Дребезжание фотографий в рамках превратилось в иного рода дребезжание – чего-то падающего, ударяющегося.
Шлюзы открылись, и, все еще обвивая руками Эверли, она попыталась утереть слезы пальцами. Чтобы дочка не увидела.
– Почему ты плачешь? Мам?
Она покачала головой.
– Мам? Что я сделала?
Она попыталась ответить, но голос сломался. Шум был слишком громкий – настоящая какофония.
Ее глаза сами распахнулись, когда люди стали наседать. Вокруг было клаустрофобно, даже если не считать всех этих людей. По обе стороны от нее – складные столики и палеты, многие с налипшими бумажками. На бумаге выделялись слова «Собрание», «Слет». Люди давили, толкали, и Лишенная Любви прижалась плотнее к стене, опустила голову, зарывшись лицом в волосы дочери.
– Мам, – донесся тихий звук, почти утонувший в общем шуме.
Лишенная Любви посмотрела. Она встретилась глазами с дочерью, уже выросшей, лет двенадцати. Вокруг глаз макияж – густой, яркий, смазанный. Пряди рыжих волос, одна из которых обесцвечена и выкрашена в синий, упали на лицо. Эверли, похоже, была в ужасе.
Люди продавливались мимо них, и Лишенная Любви изо всех сил старалась прижать дочь поближе к себе. Пространство между башнями товаров когда-то, может, и казалось надежным убежищем, но для двоих людей оно было слишком тесным. Лишенная Любви сидела на полу спиной к стене, прижимая Эверли к себе так крепко, как только могла.
Мимо протиснулся мужчина, и Лишенная Любви глянула на свою руку, сжимающую запястье дочери. Трением от этого протискивания ей содрало кожу на тыльной стороне ладони.
Лишенная Любви нечленораздельно закричала, но не слышала собственного голоса. Сердитые выкрики, требующие от людей осадить назад, дать пространство. Кто-то попытался просунуть ногу между ней и складными столиками, прислоненными к стене рядом. Столики задребезжали, как тогда фотографии в рамках, – непрерывный, бесконечный, разносящийся эхом дребезг.
Дочь сказала что-то, но шум… слишком много шума.
«Я чувствую вибрацию от ее голоса грудью Лишенной Любви», – подумал Рейн.
Лишенная Любви орала на толпу.
Давление спрессованной толпы стало таким, что башня из столиков не удержалась. Что-то поддалось, и столики попадали, заскользили по полу, подкосив человек десять. Последовал эффект домино – люди падали и прихватывали с собой других. Другие искали избавления от пресса, пытаясь пробираться над толпой.
По толпе проходили волны, точно наступающий прилив. В какой-то момент, когда Лишенная Любви обводила толпу взглядом, она увидела, как люди падают, как другие давят…
Движением толпы дочь вырвало у нее из рук. Она смотрела, сжимая пальцы, – сцена замедлилась, шум исчез, – как лицо Эверли втолкнуло, вбило в торец не до конца упавшего столика.
Единственным звуком был удар – одиночный, жесткий стук. Тусклое эхо и дребезг.
Ее взгляд в первую очередь уткнулся в красную черту между ноздрей и зубами, где разорвалась верхняя губа. И лишь потом в глаза Эверли, обращенные чуть в разные стороны, расфокусированные. Пустые.
Она потянулась к Эверли, но движение толпы не дало ей коснуться. Люди надвигались, наступали на нее, на тело Эверли, и Лишенная Любви дралась, дралась яростно, отчаянно, зверино.
Вопль сорвался с ее губ, многотональный звук. Ярость, отчаяние, безнадежность, горе.
Лишенная Любви перегнулась через стойку, прижимая руки к вискам, и в то же время вопли в телевизоре прекратились, сменившись бряцанием режущих слух голосов. На экране танцевали букашки, разворачиваясь, виляя задами, демонстрируя символы, выбитые на панцирях.
– Эверлин, – проговорила она.
Руки задвигались, массируя виски, и от этих движений сцена исказилась.
– Эверлин! – повысила голос она. Крик эхом разнесся по квартире.
Она услышала топот бегущих ног. Эхо подхватило звук, вплело его в фоновый шум.
– Да, мам? – спросил голос.
– Приглуши звук. Он такой громкий, что мешает соседям. А если не смотришь, то вовсе выключи.
– Я собиралась смотреть.
– Ты была у себя в комнате.
– Я хотела найти, с кем бы посмотреть вместе.
Лишенная Любви обернулась и посмотрела на две плюшевые игрушки, только что посаженные на край стойки. Уродливые твари с искаженными лицами. Одна из них смахивала на мошонку с руками, ногами и мордой бульдога. Похоже, уродливые игрушки сейчас входили в моду. Вторая была ничего. Кукла-принцесса с рыжими волосами.
– Видишь? – Эверлин пошевелила игрушками, покачивая их, и одним пальцем подняла руку принцессы.
– Вижу. Теперь приглуши звук.
– Окей.
Игрушки остались на месте. Секунду спустя громкость детских голосов, поющих одну и ту же песенку по кругу, стала снижаться. Тянущееся за ними эхо осталось.
– Тише, – сказала Лишенная Любви. Она уткнулась взглядом в кухонную раковину, продолжая массировать пальцами виски, отчего глаза превратились в щелочки.
Звук телевизора стал еще тише. Две игрушки исчезли с кухонной стойки.
– Спасибо, – произнесла Лишенная Любви, повысив голос, так как ноги затопали прочь бегом. Она глубоко втянула воздух и грустно вздохнула.
Покой продлился секунд пять. Что-то грохнуло, и этот шум резко усилился, как если бы упало сразу все.
– Прости! – раздался громкий возглас Эверлин с противоположного края дома. – Я сейчас все уберу!
Лишенная Любви выпрямилась, подошла к кухонному буфету и достала флакон с таблетками от головной боли. Вытряхнула на ладонь две штуки. Проглотила и запила – на краткий миг перед глазами показался винный бокал.
Тематическая песня закончилась, сменившись писклявыми голосами мультперсонажей.
Лишенная Любви зарылась лицом в руки и вздохнула.
– Мам?
– Да?
– Мам.
– Что, Эверлин? – голос Лишенной Любви можно было описать лишь как «еле сдерживаемый»; он был слегка приглушен, так как лицо по-прежнему утыкалось в руки.
– Можно я тебе покажу кое-что?
– Насколько там серьезный бардак?
– А, это? Это я потом уберу. Можно я тебе покажу кое-что?
– Это может подождать? Пожалуйста? Я сейчас не в лучшей форме.
– Окей.
Лишенная Любви осталась стоять на месте. Фоновые звуки слились в монотонную пульсацию. Телешоу прервалось на рекламу, пронзительные мультяшные голоса сменились взрослыми голосами, расхваливающими игрушки, и детскими, радостно вопящими в ответ.
Она подняла голову, и взгляд зацепился за нечто яркое. Вгляделась – это была кукла-принцесса, сидящая на краю стойки. Вес куклы прижимал маленькую книжечку.
Она отставила куклу в сторону, подметив бумажный щит, приклеенный к руке двумя полосками прозрачного скотча. На обложке книжечки были две женщины, обе с рыжими волосами.
Одна женщина была в платье и со щитом. Рядом с ней – предположительно не женщина, а Эверли. Ребенок нарисовал себя более крупной и выделяющейся, с длинным шарфом, раскинувшимся по всей странице.
У рыжеволосой волшебницы был некогда учитель, но его уже нет. Осталась лишь дева-рыцарь, которая ее «вырастила» и у которой были рыжие волосы, как и у волшебницы. Рыцарь «детектировала» преступления и всегда была очень усталой и очень ворчливой.
Дети в телевизоре на заднем плане раскричались. Звук перешел в нарастающее эхо воплей.
Перед глазами Лишенной Любви слегка затуманилось, когда она листала книжечку. Введение заняло много времени, а конфронтация в конце была краткой, и в итоге демон был повержен.
Лишенная Любви отвернулась, окинула взглядом маленькую коллекцию пустых бутылок, стоящих на стойке в труднодоступном месте, между микроволновкой и стеной.
Она пролистала концовку книжицы. Закрыла ее, прижав рукой обложку, чтобы та лежала, а не топорщилась. В углу была учительская наклейка – крохотный силуэт супергероя, держащий гигантскую «А+». Учитель и ручкой написал свое мнение, не поскупившись на слова, как ему понравилось.
Лишенная Любви провела ногтем большого пальца по картону, царапая написанные учителем слова, находя кончиком ногтя оставленные ручкой бороздки.
Она прижала книжечку к груди и подняла куклу. Бумажный щит отклеился, и она аккуратно прижала скотч обратно к руке куклы.
Прошла по коридору, распахнула дверь.
По всему полу были раскиданы игрушки и плюшевые звери. Взгляд Лишенной Любви прошелся по постерам на стенах, в основном с волшебниками, а еще с гоблинами. На уровне пояса и ниже к стене были приклеены домашние задания и одна фотография Ли.
На кровати в окружении игрушек сидела восьмилетняя Эверлин. Она смотрела на мать серьезными глазами.
– Прости, я забыла выключить телик, – сказала Эверлин.
– Это не важно.
Эверлин посмотрела на стенной шкаф. Несколько металлических столбов с баскетбольными корзинами были сломаны, как и корзина на внутренней стороне двери. Плюшевые звери из шкафчика высыпались на пол. Один столб был прислонен к детскому креслу в углу комнаты.
Эверлин кивнула.
– Мне это нравится, – произнесла Лишенная Любви, прижимая книжку к сердцу.
Эверлин улыбнулась.
– Правда?
– Мне в ней нравится все, – подчеркнула Лишенная Любви.
– Там некоторые места, которые я волновалась, что тебе не понравятся.
– Мне понравилось все, – повторила Лишенная Любви. – Можно я сяду?
Эверлин подвинулась, чтобы мать могла сесть рядом с ней. И взяла обратно куклу.
– Когда ты просила на Рождество шарф, ты хотела такой, как этот? Как…
– Мне нравится тот, который ты мне подарила.
– Но ты хотела такой, как этот? – Лишенная Любви посмотрела на картинки на стене. Стук собственного сердца разносился эхом, звуки, которые выплевывал телевизор вдалеке, нарастали, точно грохот приближающегося поезда. Она указала рукой. – Как этот?
– Да, – кивнула Эверлин.
– А давай попозже вместе пойдем в магазин? Посмотрим, что получится найти.
Эвелин энергично закивала.
– Да, пожалуйста.
Лишенная Любви протянула руки и заключила дочь в объятия.
– Я постараюсь быть мамой получше, окей?
Эверлин кивнула.
Девочка подалась в сторону. Движение людей вокруг тянуло ее, грозя вырвать из рук матери. Ее лицо было таким испуганным.
Вновь, как и в прошлый раз, до последней детали, давление толпы было таким, что башня из столиков не выдержала. Они посыпались, заскользили по полу, сбив часть людей. Снова эффект домино, снова люди падали и сбивали либо тянули за собой других.
Снова люди взбирались на упавших.
Снова звуки приглушились. Снова все движения замедлились, и взгляд Лишенной Любви двигался по той же траектории, подмечая те же детали, тот же неизбежный исход.
Дочь вырвало из ее рук. Лишенная Любви смотрела, как Эверлин ударилась лицом о торец не до конца упавшего столика.
Снова единственный звук – это звук удара, одиночный, жесткий стук. Затем тусклое эхо и дребезг.
Взгляд Лишенной Любви прошел в точности по той же траектории, что и раньше, будто там была колея. Сперва до красной черты между ноздрей и зубами, где разорвалась верхняя губа. Потом до глаз Эверли, двигающихся независимо друг от друга. Пустых.
Глухое эхо удара о стол было единственным звуком, пока она тянулась к дочери. Движение толпы не дало ей прикоснуться. Люди надвигались, наступали на них обеих, разделяли их, и Лишенная Любви сражалась, и не было ничего рыцарского или доброго в том, как она пробивала себе путь ногтями.
С ее губ сорвался звук, многосоставной, выражающий чувства, которые невозможно облечь в слова или в бессловесный крик.
Потом и этот звук стих.
Размытая от слез картина, яркая от света из окон, прорубающегося сквозь узкие щели между людскими фигурами, превратилась в нечто другое. Свет на горизонте.
Лишенная Любви сидела вместе с десятилетней Эверлин лицом к воде и к мягкому сиянию вдали. Люди вокруг них шумели, переговаривались.
– Ты чего-нибудь хочешь? – спросила она.
Эверлин задрала голову и посмотрела на нее озадаченно, потом глянула назад.
Лишенная Любви проследила за взглядом дочери. Шар солнца смотрел в щели между зданиями у них за спиной.
Она снова обернулась и взглянула на сияющий горизонт. Золотое свечение.
– Чего-нибудь? – переспросила Эверлин.
– Можем сходить вон к тому трейлеру с мороженым, посмотрим, удастся ли нам что-нибудь раздобыть.
Дочь поглядела на нее, как на сумасшедшую.
– Можем пойти в убежище, но не думаю, что это поможет.
Люди бегали туда-сюда. Не зная, в какую сторону податься. Лишенная Любви, похоже, была твердо намерена оставаться на месте и сохранять спокойствие.
Она потянулась к дочери и взяла ее за руку; ладошка Эверлин дрожала.
Вода на краткий миг застыла, точно по ней прошлось что-то: волны исчезли, поверхность океана выглядела как гладь из стекла или льда.
Золотое сияние вспыхнуло, и почти через пять секунд эффект достиг поверхности воды, разбив чары. Земля сотряслась, когда эффект достиг берега, и некоторые из бегающих людей потеряли равновесие.
Эверлин вскинула руки ко рту. В том числе ту, которую держала Лишенная Любви. Мать обхватила рукой обе ладошки дочери.
– Не понимаю, почему мороженое, – произнесла Эверлин. Фраза, сбитая замешательством и стрессом.
– Я потратила впустую столько времени. И я подумала…
Свои слова она не закончила.
Дочь посмотрела на нее в замешательстве.
– Я не знаю, что делать, – призналась Лишенная Любви.
– Обними меня, – попросила Эверлин.
Лишенная Любви обняла дочь без тени колебаний, зарывшись лицом в ее волосы.
– Не так крепко. Мне больно, – сказала Эверлин.
Шум толпы усилился, далекое громыхание и лязг разнеслись эхом. Люди продавливались мимо руки Лишенной Любви, их было все больше и больше…
⊙
Рейн очутился в комнате. Он не стал тянуться за стулом. Не двинулся с места.
Картина Золотого утра была третьей из семи.
Все они завершились одной и той же сценой.
Так было всегда, каждую пятую ночь прошедшего года, с небольшими вариациями. Иногда больше картин, иногда меньше. Все это он уже видел.
Но удар от этого мягче не стал.
Зацеп уже стоял возле плиты. Веревочник тоже подошел. Рейн слышал их перешептывание.
Он очень не хотел смотреть, но все равно посмотрел.
Лишенная Любви сидела в маленьком кресле. Том самом, которое стояло в комнате Эверлин.
Рейн узнал плюшевых зверей, игрушки и мелкие вещички. Ничего слишком личного, ни одной картинки с волшебниками. Никакой супергеройщины в стиле меча и магии, которую держала на своей стене более угрюмая одиннадцати- и двенадцатилетняя Эверлин. Ни одна игрушка не была из тех, к каким девочка демонстрировала особую привязанность.
Пустота.
Лишенная Любви сидела в кресле, обмякшая, не шевеля ни пальцем, не меняя позы. Слезы, темные от макияжа вокруг глаз, оставляли следы на щеках. Не моргая и не обращая внимания на слезы, она глядела на Рейна.
Неуютно было смотреть, как кто-то плачет и при этом не моргает и не шевелится.
Он это ненавидел. Ненавидел смотреть на это, не в состоянии вообразить, что произошедшее сделало с Лишенной Любви. Он ненавидел, что его сочувствие к ней было неполным из-за осознания, что она желает ему смерти.
Она была глубоко ущербным человеком, но от этого любовь, страдание и получающиеся в итоге эмоции не становились менее острыми. Скорее наоборот.
Она вливала ненависть во взгляд, словно могла каким-то образом заставить Рейна почувствовать ее презрение и гнев.
С учетом истечения личности это вполне возможно, подумал Рейн.
⊙
Сердце Рейна упало, когда Виктория взлетела выше.
– Сумасшествие, – произнесла Эрин.
Рейн снова посмотрел на нее. Она по-прежнему стояла у дверцы машины ее отца. Выглядела она очень усталой.
– Это ты про меня?
– Про нее. Я имею в виду полет. Сумасшествие, когда ты только что с человеком разговариваешь, а потом он берет и улетает в небо.
Викторию он хотел убедить больше, чем кого бы то ни было еще. Она меньше всех склонялась на его сторону, потому что не провела так много времени в групповой терапии, слушая его точку зрения, сочувствуя ему, делясь с ним. Отчасти он хотел, чтобы она была на его стороне, потому что она была не так уж далека от незнакомцев, мимо которых он проходил или с которыми ездил на поезде каждый день, – от всех тех, кто, он знал, стал бы его ненавидеть, если бы познакомился с полной, неотфильтрованной историей.
На заднем плане Кензи встала. Она смотрела в сторону Виктории. Света отошла от группы и приблизилась к ней. Неуютно было, очень в ином смысле, видеть, как Света отвернула голову, и она не поправила волосы с тех пор, как отвела их. Тонкость ее лица плюс то, что позади него лишь мускулистая мешанина тонких, как пальцы, щупалец.
Он видел это нечасто. Это напомнило ему, как ой поймал взглядом лямку лифчика Эрин. Нечто скрытое, чего он видеть не должен. Отсюда и это ощущение, неуютное в совершенно ином смысле.
Но было неуютно видеть, как Света смотрит на него, видит его взгляд, и в ее глазах отражаются гнев и боль. Ему это напомнило Лишенную Любви.
Света – один из самых добрых людей среди всех, кого он знал. То, что она злится на него? Полный отстой. Но Торф и Топь долгое время были для нее ближе всего к тому, что называют родней.
Он не мог себе этого представить, потому что у него никогда не было настоящей родни. Он никогда не был в одном месте достаточно долго, он никогда не был желанным.
– У тебя такой вид, будто ты в шоке, – обратился к нему Тристан.
Рейн моргнул. Что, правда?
– Я… да, и уже давно.
– Ты говорил с миссис Ямадой?
– Вчера днем. Она помогла мне набраться смелости прийти. Ты был прав. Они должны знать.
Тристан кивнул.
Он знал о той части группы, которая была рядом с ним. Эшли, Тристан, Крис и он сам, плюс Эрин на заднем плане. Он оглянулся на Эрин.
Он знал, какое обвинение Лунная Песнь выдвигала против Тристана, и догадывался, о чем шла речь. Эшли не скрывала своего прошлого. Трое из пятерых присутствующих в прошлом убивали. Он сбивался с толку, отслеживая это число, которое все росло.
Особенно кровавое прошлое было у Светы. На ее руках была кровь даже после выхода из психушки.
– А Виктория когда-нибудь кого-нибудь убивала? – спросил Рейн, прежде чем осознал, что спрашивает это.
Реакция была вполне ожидаемая. Моргание. Удивленное лицо Тристана. Фырканье и улыбка Криса.
– Что ты спросил? – не удержался Крис.
– Я подумал, признание, что я убивал людей, должно бы подействовать сильнее, чем то, что «Падшие» делали в прошлом, – пояснил Рейн.
– Не могу говорить за других, но я догадался, – ответил Крис.
– У людей обычно не бывает такого чувства вины, как у тебя, если за ними нет чего-то настолько плохого или даже хуже, – сказала Эшли. – Ты думал, что у тебя нет выбора.
– Да, думал, – подтвердил Рейн. – Но это не меняет того, что я сделал.
– Знаю, – кивнула Эшли. – Когда я рассказывала группе о понимании, что я делала и как, иногда миссис Ямада говорила разные вещи, и они были адресованы не мне. В большинстве случаев, когда ты спрашивал меня о чем-то, ты спрашивал не обо мне, а о себе.
– Извини, – сказал Рейн.
Эшли покачала головой. Она посмотрела в ту сторону, где исчезла Виктория.
– Если предполагать – она еще никого не убивала.
– Значит, только Виктория и дети.
– Только Виктория и Кензи, – поправил его Крис.
Рейн посмотрел на Криса. Тот пожал плечами.
– Случайно.
– Только Виктория и Кензи. Похоже на то, – согласилась Эшли.
– Угу, – кивнул Крис.
– Господи, – буркнул Рейн себе под нос.
– То, что ты говоришь вот так, и подтолкнуло меня спросить о тебе и церкви, помнишь? – сказал Тристан. Он скрестил руки на груди. – Каков твой план?
– Вечером я должен отвезти Эрин обратно. Если никто не против, я вернусь к группе завтра. Хочу скинуть вам кое-какой мусор, если вы не возражаете.
– Что за мусор? – поинтересовался Крис.
– Медвежьи капканы, проволочные гильотины, клинки без рукояток.
– Ну ты даешь, – произнес Тристан.
– Он не врет, – вмешалась Эрин. – Я помогала ему грузить машину.
– Они придут за мной. Я собираюсь планировать соответственно. Прикрою свой путь к отступлению и удостоверюсь, что буду вооружен, если они подойдут близко.
– Они бегают по стенам, – заметил Крис. – Или прыгают на стены.
– Я прикрою землю, – сказал Рейн твердо. – А насчет стен что-нибудь придумаю.
– С этим я могу немного помочь. Я сейчас иду по пути тревоги, так что следующие несколько дней буду ползать по стенам. Смогу дать тебе кое-какие советы, где поставить ловушки.
– Спасибо, – поблагодарил Рейн.
– Ты хочешь расставить ловушки… вокруг штаб-квартиры? – спросил Тристан.
– И в каком-нибудь месте, куда мы сможем отступить, если пойдем в Кедровый Край и нам придется отступить. Трудно будет найти подходящие места, где мы бы не поставили под угрозу гражданских.
– Об этом ты можешь поговорить с Кензи, – предложил Крис. – Сделать так, чтобы они взводились удаленно.
– Окей, погодите, стоп, стоп, – вмешался Тристан. – Мы реально это будем делать?
– Я реально это буду делать, – ответил Рейн. – Для этого конкретного сценария, чисто на всякий случай. Я должен что-то сделать, а в этих вещах я разбираюсь.
Тристан провел пятерней по волосам. Повернулся к Эрин, спросил:
– Тебя это устраивает?
– Еще недавно не устраивало бы, – ответила она. Упрямо подняла голову и продолжила: – Но теперь у меня есть пистолет, и я умею с ним обращаться. Одна из причин, почему я его ношу, – это на случай, если эти люди придут за Рейном или если они придут за мной, чтобы так причинить боль ему.
При этих ее словах Рейну стало грустно.
Еще грустнее от того, что он знал вторую ее причину.
Он все это ненавидел. Ненавидел, что Тристан такой обеспокоенный. Ненавидел, что Света так расстроена, что Виктория улетела, что Кензи не присоединилась к беседе, за бортом которой осталась, – явно происходящее тревожило ее очень сильно.
Он ненавидел себя за то, что был первопричиной большинства этих проблем. Он вспомнил пронзительный взгляд Лишенной Любви.
Какая часть этого самопрезрения проистекала из ее презрения к нему?
– Даже не знаю, что сказать, – признался Тристан. – Стрельба и калечение?
– Тебе не обязательно что-то говорить, – ответил Рейн.
– У меня ощущение, что кто-то должен что-то сказать, – возразил Тристан. Он оглядел группу, посмотрел на Эшли, на Криса, на Рейна. Оглянулся на Свету и Кензи. – Черт, из нас четверых моральные аргументы должен приводить я?
– Тебе вовсе не обязательно приводить какие-то аргументы, – сказал ему Рейн. – Я все понимаю, правда. Это дерьмово, но я думал об этом весь вчерашний день. Я должен что-то сделать.
Тристан походил взад-вперед, потом отошел чуть подальше. Пробормотал что-то себе под нос.
Обратно к группе вернулся уже Байрон.
– Привет, – сказал Рейн.
– Привет. Похоже, Тристан рассчитывает, что я с тобой поговорю, потому что сам он не понимает, что говорить.
– Я должен выжить, – заявил Рейн. – Я не могу просто лечь и умереть, и единственное, что мне приходит в голову, как пройти через это все, – стать немножко злее. Я был в головах у этих типов целый год. Они будут убивать. Они ненавидят меня достаточно сильно.
Перед его мысленным взором промелькнули образы Эверлин.
Байрон кивал.
– Убей или будь убитым, – произнесла Эшли.
– Быть убитым – возможно, то, чего я заслуживаю, – добавил Рейн.
– Ты не заслуживаешь, чтобы тебя до смерти запытали, – возразила Эрин. – И я не верю в смерть за совершённые преступления. Только при самообороне, если нет других вариантов.
– Смерть – это реальность, когда в дело вступают способности и люди не желают быть паиньками. Вот почему у многих из нас есть свои кладбища. Уверена, другие команды от нашей не так уж сильно отличаются, – сказала Эшли. – У множества способностей нет опции «только оглушить». А множество других способностей не идет в комплекте с пользователями, которые стали бы или могли бы этой опцией пользоваться, если бы она была.
Рейн покачал головой.
– Я тоже не думаю, что ты заслуживаешь и пыток, да и просто убийства тоже, – продолжил Байрон. – Не собираюсь говорить нет ни твоим ловушкам, ни пистолету Эрин. Если они потребуются, чтобы остаться в живых, примените их. Делайте все, что должны, только чтобы не ставить под угрозу других.
– Спасибо, – произнес Рейн.
– Но я собираюсь сказать кое-что другое, – добавил Байрон. Его выражение лица было так непохоже на Тристаново. Более серьезное по умолчанию, чем у Тристана, когда тот серьезен. Его слова звучали весомо, даже произнесенные тише. – Это кое-что взбесит Тристана, но все равно. Для начала я скажу, что мне серьезно не нравится идея команды.
– Это точно взбесит Тристана, да, – согласился Крис.
– В этой идее есть хорошие моменты, – продолжил Байрон. – Это даже классно – видеть, как люди вроде Эшли и Кензи говорят о названии команды и писают кипятком насчет костюмов. Но они сейчас именно на этой стадии, Рейн. Они всё еще разбираются, что к чему. Виктория, думаю, тоже сейчас на этом сосредоточена. Много разговоров о костюмах и именах.
– Мы об этом немало говорили, да, – согласилась Эшли.
– Дерьмовая сторона этой идеи? То, что меня беспокоит? Мысль о том, что самое худшее может всплыть на поверхность и не дать всему этому мероприятию стать искренним и хорошим. Вот Крис говорит о том, что Кензи может делать компоненты или сигналки для ловушек, которые могут калечить? Нет. Это… очень неправильно.
– Вы говорите обо мне? – спросила Кензи и улыбнулась.
– Калечить? – переспросила Света.
Эта пара после разговора по душам вновь присоединилась к группе.
– Мы говорим о том, как далеко мы готовы зайти, чтобы спасти Рейна, – ответил Байрон.
– А. Ну, это очевидно. До конца, – сказала Кензи.
– Нет, – возразил Рейн. – Нет, если это будет портить все остальное. Байрон прав.
– Если ты собираешься применять мощные средства, думаю, это должно быть отдельно от команды, – произнес Байрон тихо и серьезно. – Пусть они будут героями. И ты будь героем вместе с ними, а то, другое, чтоб было второстепенно. Держи это подальше от укрытия и штаб-квартиры.
Рейн кивнул.
– Это не значит, что они не могут тебе помогать, – добавил Байрон. – Это значит, что, если ты планируешь готовиться к войне на равных с твоими врагами, ты не должен просить других идти с тобой однозначно.
Рейн снова кивнул. Он ощутил, как внутри него вспухает что-то горькое, и его лицо исказилось, когда он отвернулся в сторону.
– Я что-то пропустила, – сказала Кензи.
– Я тебе потом расскажу, – пообещала ей Эшли.
– Прости, Рейн, – произнес Байрон. – Прими это как совет представителя исчезающей популяции людей с относительно чистыми руками. Совет человека, который видел с очень близкого расстояния, как руки становятся нечистыми.
– Я не должен похерить их, – сказал Рейн, обводя взглядом группу.
– Обостряй, если необходимо, но не делай это частью стиля команды, – попросил Байрон. – Потому что да, это может их похерить.
– Ты переоцениваешь, насколько в порядке мы были, когда начали, – заметил Крис.
– По моей оценке, команда начала с позиций исцеления и поддержки, – ответил Байрон. – Если это вообще хоть как-то сработает, а я не думаю, что сработает, прости, Тристан, она должна так и держаться.
– Мне это нравится, – произнесла Кензи.
– Спасибо, – сказал ей Байрон.
Похерены. У Рейна засосало под ложечкой. Он оглянулся на Эрин.
– Я почти два года живу с «Падшими», – заговорила она. Она улыбнулась, но сердечности в этой улыбке не было. – Не думай, что ты похерил меня, потому что они были первыми.
– От этого мне ничуть не лучше, – ответил Рейн.
На него накатило отчаянное желание – отчаянное, почти паническое, однако порожденное тем самым крепким ядром, которое он весь вчерашний день пытался выкопать, – сказать что-нибудь, что могло бы спасти Эрин. Сказать остальным схватить ее или не пустить обратно. Он мог бы сказать правду, и это даже могло бы сработать, или он мог бы солгать, и это сработало бы даже чуточку лучше, но лишь в более короткой перспективе.
У Эрин был пистолет – отчасти потому, что она его подруга и хочет его защитить.
А отчасти он был у нее для того, чтобы защищаться от людей, к которым она вернется.
– Спасибо, что выслушали, – обратился он к группе. – Что скажет или сделает Виктория, я, видимо, узнаю уже завтра. Если меня примут.
– Думаю, примем, – ответила Света. – И Эрин, думаю, тоже примем, но мы обсудим, устраивает ли нас, чтобы она была в штаб-квартире. Если нет, то все равно будем вместе тусоваться, беседовать, и чтобы все было хорошо.
– Звучит очень здорово, – сказала Эрин. – Мне не помешает иметь больше друзей, чем один Рейн.
Рейн кивнул. Втайне он тоже желал этого для Эрин. Особенно если что-то случится с ним – хорошо бы ей было к кому обратиться за помощью.
– Хотела бы я, чтобы ты вовсе туда не возвращался, Рейн, – снова проговорила Света. – Не могу выразить словами, насколько сильно.
«Я тоже хотел бы не возвращаться, – подумал Рейн. – И хотел бы не брать с собой Эрин».
Байрон размылся, его глаза вспыхнули, и он стал Тристаном.
– Нет, – произнес Тристан. – Я признателен, что ты участвуешь, извини, что втолкнул тебя в этот разговор. Мне надо подумать. Забирай остаток моего времени.
Снова размытие. Тристан опять превратился в Байрона.
– Уже поздно, – сказал Рейн. – Думаю… нам пора?
Эрин кивнула.
– Бай, тебя подкинуть? – предложил Рейн. – До станции.
Байрон тоже кивнул.
– Кого-нибудь еще? – спросила Эрин. Рейн хотел бы, чтобы она этого не делала, но терпеливо ждал, пока остальные совещались.
Они собирались вернуться в штаб-квартиру, проверить записи и пообсуждать, а также подготовиться к патрулированию Кедрового Края еще одной командой. В машине будут только Байрон, Рейн и Эрин. Света, возможно, заметила, что Рейн хочет поговорить с самыми близкими своими друзьями, и потому чуть подтолкнула группу в нужном направлении.
Трое погрузились в машину папы Эрин, оставив ловушки и прочий мусор в багажнике. Рейн сел на пассажирское сиденье, подавляя кряхтенье и болезненные стоны, когда синяки напоминали о себе. Байрон сел сзади.
Рейн хотел поговорить со своим другом, но не знал как. Первые пятнадцать минут поездки были в каком-то смысле пыткой.
В любой другой момент Рейн был бы рад, что Байрона, похоже, устраивает молчать и не заводить беседу.
Они доехали до станции, и Эрин завела машину на парковку.
– Ты не рассказал им о комнате, – произнес Байрон.
– О комнате? – переспросила Эрин.
– Во сне, – пояснил Рейн.
– Может, мне выйти из машины, или заткнуть уши, или еще что-нибудь?
– Нет, – ответил Рейн. – Я тебе доверяю.
– Не. Вы, мальчики, беседуйте. А я пока сбегаю до вендингового автомата – нам еще долго ехать. По пути ты сможешь мне рассказать, если захочешь.
И она выбралась из машины.
Рейн проводил ее глазами, ощутив укол грусти.
– Она, похоже, в стрессе, – подметил Байрон.
– Вчера был плохой день. То, что «Падшие» – это «Падшие», начинает ее доставать.
– И даже в таком состоянии она настолько потрясающая, что в комнате воздуха не остается.
Рейн посмотрел в ту сторону, куда ушла Эрин.
– Да, – согласился он.
– Я не знаю, как тебе это удается.
– Мне не удается. Не особо.
Рейн говорил не только об Эрин.
– Сегодня был нелегкий день, – произнес Байрон.
– Вчерашняя ночь была нелегкая. Если б я не был вынужден заснуть, наверняка бы всю ночь сидел и трясся от страха. Вместо этого мне пришлось пережить один из самых дерьмовых снов-воспоминаний, а потом надеть покерфейс, чтобы не показать свою слабость людям, которые хотят, чтобы я умер.
Байрон секунду размышлял, потом спросил:
– Вчера была Лишенная Любви?
– Да.
– Да, – повторил за ним Байрон.
– Ты сказал что-то насчет того, что в комнате воздуха не остается, а я чувствую, будто это всегда так. Я не могу дышать, не могу сосредотачиваться, я перехожу от одного плохого момента к другому, и у меня нет даже передышки на сон. И это даже без учета Эрин. Кто…
– Ты любишь ее.
Рейна шатнуло от одной мысли об этом.
– Я тебя не виню. Едва ли хоть кто-то стал бы.
– Я… я всю прошлую ночь раз за разом смотрел, как у одного человека отнимают другого, который был ему дороже всех на свете. Потом я видел последствия. Причинить боль Эрин – один из способов, как они могут сделать это со мной. Думаю, да, люблю.
– Да, – сказал Байрон. – Думаю, в твоей ситуации, в нашей ситуации любой, у кого есть рядом кто-то хороший и классный, цеплялся бы за него. Влюбленность была бы естественной и неизбежной.
Рейн кивнул.
– Но Эрин, думаю, особенная. В нее можно влюбиться в любой ситуации, не только в той, когда она единственный порт посреди ужасного шторма.
– Да, – произнес Рейн пустым голосом.
– Будь к ней добр, – сказал Байрон.
– Я не могу, – ответил Рейн. – Потому что самое «доброе», что я могу для нее сделать, это похитить ее и увезти подальше от всего этого. Но, если я так поступлю, она никогда больше со мной не заговорит, а без ее поддержки я сойду с ума. Я ненавижу себя за это.
Байрон молчал.
– Вместо этого я вынужден поехать обратно вместе с ней, вернуть ее туда. В настоящую, серьезную опасность. У меня такое чувство, что я могу в любую секунду удариться в панику, не могу найти ясного выхода, ты прав, что я не должен втягивать в это остальных, значит, определенную часть я должен сделать сам, самую жуткую, чудовищную часть, и…
– Это тяжело, – произнес Байрон.
– Не уверен, что я достаточно сильный. Вот почему я решил в последний момент не рассказывать им о комнате. Если бы рассказал, чувствую, они бы нашли в этом эгоистичный подтекст.
– Это свяжет тебе руки, – заметил Байрон.
– Это… вроде как. Комната, то, как распределены способности. Это все подталкивает нас убивать друг друга. Я слабый. Я реально слабый. Если я убью их, то, вероятно, стану сильнее. Это мой единственный выход, и если я признаюсь в этом команде, а потом кто-то из кластера погибнет, то это будет нечто совершенно иное, чем у большинства из нас, когда мы отнимали жизни в прошлом, под давлением или до амнистии. Это будет по-настоящему и сейчас.
Байрон медленно кивнул, глядя в окно.
– Это меняет твое восприятие меня? То, что я серьезно думаю о том, чтобы убить их?
– Да, – ответил Байрон. – Я не удивлен. Я не виню тебя ни за это, ни за то, что ты не хочешь рассказывать другим.
– Но?
– Но, если ты хочешь вести этот разговор, думаю, тебе его надо вести с Тристаном, не со мной. Ты говоришь чертовски похоже на то, как говорил он, и, по-моему, ему не понравилось, чем это закончилось.
Байрон открыл дверь машины. Выходя, он на секунду положил руку на плечо Рейна. Он пересекся с Эрин, которая как раз возвращалась, принял от нее шоколадный батончик и исчез за углом.
Эрин скинула охапку нездоровой еды в пространство между передними сиденьями, потом поставила банки с газировкой в пустую мусорку на полу, чтобы они не катались.
– Хорошо поговорили? – спросила она.
– Да, спасибо.
– Я подумала, что вам нужно пространство, – сказала она. – Сахар и кофеин – для тебя, если хочешь не заснуть на обратном пути.
⊙
Рейна разбудила рука на его плече. Он резко сел, и с коленей посыпались конфетные фантики.
Было темно, Эрин сидела на водительском сиденье, ее лицо подсвечивалось отраженным светом фар.
Она выглядела напуганной.
Дорога к лагерю шла через лес, и граница, за которой местность была расчищена и начиналось поселение, была отмечена столбами и висящей над головами вывеской. «Оставь надежду, всяк сюда входящий».
Предполагалось, что это милая отсылка. Сейчас она казалась очень уместной. Вокруг двух столбов по обе стороны дороги стояли Тим, Джей, Нелл, Леви, Эймос, Руби и Наоми.
Тим был самым старшим в этой группе. Его маска была из лошадиной головы, разрезанной, вывернутой и приспособленной служить маской. Рот торчал вверх и в сторону, зубы оскалены. Глаз Тима выглядывал через глазницу лошади, затылок и щека лошади скрывали под собой толстый Тимов подбородок. Он был весь в татуировках – черных чернил было больше, чем бледной кожи – и сплошь покрыт волосами. Зрелище было таким чудовищным, что даже нелепым не назовешь, особенно в резком свете автомобильных фар.
Не Тим, нет. Сеир.
Подростки были в гражданском, щели их лиц врезались в тени под косым лучом света. Джей держал маску в руке, его длинные волосы удерживала за затылком бейсболка.
Рука Эрин потянулась к рычагу передач.
На парковку?
Нет. На реверс.
– Нет, – произнес Рейн.
Не сработает, эти типы не уйдут, а Рейна с Эрин накажут за попытку, как и за любую попытку прорыва в любой другой момент.
– Просто… езжай, – сказал он ей. – Медленно.
Сеир подошел к ползущей вперед машине. Остановился у дверцы Эрин, глядя на них одним глазом.
– Уютненько.
Когда Тим заговорил, конская голова раскрылась сбоку: щель появилась между виском и основанием челюсти.
Эрин неотрывно смотрела перед собой.
– Что я тебе говорил насчет того, что меня нельзя игнорировать? – спросил Сеир.
– Прошу прощения, сэр, – произнесла Эрин, повернув голову к нему. Ее шея и подбородок были напряжены.
Глаз Сеира посмотрел на Рейна.
– Мой шурин выбил из тебя дурь, – сказал Сеир.
– Да, – ответил Рейн. – Выбил. Но я на это сам напросился, в прямом смысле.
– Я так и слышал. Что там за конфеты?
Рейн поискал на ощупь в темном салоне машины и наткнулся на пакет, где было не пусто.
– Виноградные обезьянки.
Сеир просунул руку в окно, и Эрин отвернула лицо. Рука оставалась протянутой, пока Рейн не вложил в нее пакет со сладостями.
Сеир разодрал упаковку и отправил в рот горсть фиолетовых мармеладок в форме обезьян. Зачавкал.
– Твое неоднократное отсутствие замечено, – проговорил он с набитым ртом.
Рейн молчал.
– Ездил покупать конфетки? – спросил Сеир.
– А также выходил в интернет, исследовал способности.
– И?
– Ездил в город. За покупками.
Сеир принялся жевать новую порцию мармеладок. Он больше ни о чем не спрашивал, а Рейн инициативы не проявлял.
Пакет был размером с два кулака, составленных бок о бок. Сеир покопался в нем, нашел еще мармеладки, стал жевать, просунул новую порцию сквозь щель в лошадиной голове еще до того, как разделался с предыдущей. Пока молчание тянулось, он прикончил, должно быть, три четверти пачки, и все это время он не сводил глаз с пары в машине.
Эрин вздрогнула, когда Сеир швырнул почти пустой пакет ей на колени.
– Боссы хотят с тобой побеседовать, – сообщил Сеир.
Рейн спал всего несколько минут назад, но тут он более чем проснулся. Эти слова… Даже если бы он прямо сейчас отправился в кровать, не связанный ритмом своей способности и требованиями комнаты, – все равно он не смог бы заснуть, несмотря на нынешнее утомленное состояние. Только не после этих слов.
– Со… – начал он. Он хотел сформулировать правильно. Нельзя показывать слабость. – Мной? Сейчас?
Если бы он спросил, распространяется ли приглашение и на Эрин, Сеир чисто из злобы мог бы сказать «да» и заставить ее пойти тоже.
«Пожалуйста, не заставляй Эрин идти».
– С тобой. Нам велено ждать и доставить тебя сразу, как ты появишься. То есть сейчас, – ответил Сеир.
Рейн открыл дверь машины. Не посмотрел на Эрин, не произнес ни слова. Выбрался наружу и закрыл за собой дверь.
Эрин поехала прочь – через центр поселения к дому своих родителей.
Рейн остался со своим эскортом.
Они говорили между собой, но избегали говорить с ним. Сеир держался рядом, готовый подтолкнуть Рейна в спину или в плечо, если тот начнет плестись. Остальные шли полукольцом сзади и по обе стороны от них.
Страх до предела обострил чувства Рейна, и он ощущал запах виноградных обезьян. Эти мармеладки он никогда уже не сможет поесть или даже понюхать – их запах всегда будет пробуждать в нем тошноту.
Если до этого вообще дойдет дело.
Дому еще и двух лет не было, но выглядел он старше, потому что белую краску на дранку наносили наспех, длинными мазками, и местами краска лежала тонко. Вокруг дома стояла белая же изгородь, за которую никто из подростков эскорта не зашел. Они остались стоять в карауле снаружи у ворот.
Входная дверь была не заперта. Рейна втолкнули в дом, дверь тихо закрылась, и Рейна заставили идти дальше.
В гостиной сидели шестеро из старших «Падших». На дополнительных столиках стоял напитки, на подносе на кофейном столике лежали разнообразные закуски. Домашнюю картину делали страшноватой маски, которые были на собравшихся. Демонические рожи, многие самодельные. Некоторые были из домашней скотины, плоть которых изменила способность человека, которого Рейн здесь не видел: свиньи и овцы приобрели искаженные, получеловеческие морды, прежде чем их убили и освежевали. Женщины в красивых платьях и с красивыми прическами щеголяли обильными татуировками, которые покрывали их шеи и уходили под маски. Один из мужчин был опоясан звериной шкурой и не носил рубашку, так что на животе и груди были видны шрамы в виде букв.
Рейн мог отследить свое родство с большинством этих людей.
Он мог отследить свое родство с кроткой молодой женщиной, которая стояла в сторонке, готовая подать все, что попросят. Стояла она спиной к Рейну, и он видел старые красные пятнышки, впитавшиеся в ее блузку двумя рядами крест-накрест.
Собрание безмолвно наблюдало из-за масок, как Рейна втолкнули на лестницу.
Даже Сеир не восходил по этой лестнице, если мог этого избежать.
Поднимаясь на эти десять ступенек, Рейн ощущал каждый синяк и ссадину, каждое сомнение, которое он испытывал за последние два дня. Второй этаж был устроен по-спартански: длинный ковер, маленький столик, на нем ваза с завядшими цветами, лампа над головой. Коридор шел влево и вправо, с обеих сторон утыкаясь в комнаты.
Рейн знал, что нужная дверь слева, но посмотрел вправо, словно там мог обнаружиться выход.
Он увидел стоящего в коридоре Лахлана, изо рта которого торчала зубная щетка. Лахлан поднял руку и вынул щетку.
– Рейн, – произнес он с улыбкой. Его голос звучал приглушенно. – Эй, рад тебя видеть.
Рейн не нашелся, что ответить. Встретить тут Лахлана выглядело чем-то сюрреалистичным.
– Ты говорил с Элли? – спросил Лахлан.
Рейн уставился на него.
– Сейчас некогда было, Лахлан.
– Оставь пацана, Лахлан, – велел Сеир.
Тихий стук с левого конца коридора заставил всех троих повернуть головы.
Одна из кротких девушек-служанок из гостиной вышла в коридор и встала рядом с Сеиром, хотя, судя по ее виду, очень этого не хотела. Она вопросительно подняла голову.
– Иди, – произнес Сеир.
Повторять Рейну не требовалось. Он зашагал в конец коридора. Дверная ручка скрипнула.
Интерьер комнаты был не особо роскошный. Буфет, прикроватный столик и кровать с балдахином, приподнятым на столбиках.
– Мама, – произнес Рейн.
Она не была его матерью, но обращались к ней так.
Рейн отвел глаза, однако все равно видел белый покров ночной рубашки, ступни на полу. Она сидела, так что столбик и балдахин частично скрывали ее от взгляда.
Но что-то он увидел. Ее присутствие впрыгнуло ему в голову. Он отвернулся, однако это не помогло.
Мама Мазерс. Выше него, худая, с дымкой волос. Она не была старой, но воспринималась как старая женщина, такая тонкая, что, казалось, ударь ее – и она переломится или развалится. Она стояла вплотную к Рейну, нависая над ним. Прикоснулась к его лицу, и он вздрогнул.
– Ты отрываешься, – произнесла она. Ее голос был таким же бесплотным, как она сама. – Невозможно оторваться, Рейн. Ты должен это знать.
Он оставался неподвижен, старался не глядеть.
– Мы даем молодежи так много послаблений, а тебе мы дали больше, чем большинству других. Мы думали, что ты найдешь себя. Ты нашел?
– Работаю над этим, – тихо ответил он.
– Сколько прошло с нашего с тобой последнего разговора?
– Годы, мама.
Ее пальцы прошлись по его волосам до плеч.
– Тогда я велела тебе отрастить волосы.
– Да, мама.
– Ты помнишь почему? Каждого из моих мальчиков, кто чем-то привлекает мой взгляд, будь то в хорошем или в плохом смысле, я заставляю так сделать.
Рейн кивнул. Даже если бы он что-то захотел сказать, слова бы не вышли, так что он и не пытался.
– Девочки это знают, но мальчиков иногда приходится учить. Меня в качестве солдат устраивают и те, и другие, но от них требуется энтузиазм. Не у всех он есть. Не всякий верен своей роли и положению. У каждого есть свои обязанности, а чтобы повиноваться, нужно быть солдатом.
Рейн снова кивнул.
Ее тон изменился. Он не стал менее бесплотным, но теперь он был угрожающе-бесплотным.
– Эти волосы должны напоминать тебе, что, если ты не будешь для семей солдатом, мы сделаем тебя подстилкой. Мы будем получать от тебя детей. А если тебе и это не удастся, если они будут болезненными или непослушными, мы тебя охолостим, как скотину.
Рейн кивнул напряженно.
– Ты такой далекий. Неужели твои тетя и дядя нас подвели? Я всегда считала твоего дядю таким ответственным.
– Они всё сделали правильно, – выдавил Рейн, уткнувшись взглядом в уголок ковра на полу.
– Твой дядя избил тебя. Ты слаб, но ты один из наши благословленных, – произнесла она ему в ухо. – Мы могли бы изувечить его или убить.
– Я сам его попросил, мама.
– И тем не менее.
– Он… он всё, что тебе нужно от солдата, – сказал Рейн, запинаясь в попытке защитить человека, которого он даже не любил и который ему не нравился. – Мучить его, чтобы что-то до меня донести или на что-то намекнуть, повредит «Падшим» сильнее, чем поможет.
– Тогда Элли, – ее голос перешел на шепот. – Она сказала тебе что-то, что побудило тебя отдалиться?
– Элли будет такой же ответственной женой, как мой дядя – солдатом, – произнес Рейн. Его шея была так напряжена, что, когда он говорил, голова слегка покачивалась.
– Ты говорил с ней об этом? – спросила Мама Мазерс. Она подалась вперед, и ее лицо оказалось прямо напротив лица Рейна. Тот закрыл глаза. – Об уходе?
– Мы оба знаем, что отсюда не уйти, – ответил Рейн.
– Тогда где ты был, Рейн? – спросила она.
Он не смог ответить.
– Тот, кто не может ответить на мои вопросы, не солдат, – сказала она. – Если я не могу получить ответ, когда ты прямо передо мной, то и скрещивать тебя я не буду. Мы заберем твой рассудок и личность, или мы заберем твои яйца.
– Я слабый, – произнес Рейн. – Я буду твоим солдатом, но сперва мне надо решить эту проблему.
– У тебя был целый год.
Эти слова эхом повторили то, что Ли сказал Лишенной Любви.
– Я собираюсь убить тех, кто триггернулся вместе со мной. Надеюсь, что смогу забрать их силу.
Ее рука погладила его по щеке.
– У тебя ограниченное время, – предупредила она.
Он напряженно кивнул.
– Я буду наблюдать, – продолжила она.
Он снова кивнул.
Дальше было молчание.
– Мама, я могу идти? – спросил Рейн.
– Рейн, – голос донесся с кровати, еще более бесплотный и тонкий, чем прежде. От этого голоса у Рейна мурашки побежали по коже. Слова, будто черви, пробирались ему в голову.
Пружины матраса застонали, когда она встала, держась за столб для равновесия. Рейн отвернулся. Она только сейчас поднялась с кровати.
– Рейн, – повторила она. – Взгляни на меня.
Он сопротивлялся.
– Иначе я прикажу тебя убить, – добавила она.
Он посмотрел.
Прежде он видел лишь ее ступню и ногу, и она впрыгнула ему в голову, осязаемая, слышимая, существующая, неигнорируемая.
Теперь, когда он увидел ее полностью, ее присутствие стало еще более выраженным, тяжелым, насколько вообще хрупкую женщину можно назвать «тяжелой». Ее волосы были длинными, блекло-серебряными, растрепанными. Лицо было очень худым, и это его старило.
Стало хуже.
– Зачем тебе уходить, когда мы с тобой даже не поговорили? – спросила она. – Ты просто стоял и говорил сам с собой.
– Прости, мама, – ответил он.
Он знал, как она работает, но не мог игнорировать ее фантом в подобных ситуациях, потому что, если бы он проигнорировал, а она оказалась настоящей, это могло бы стоить ему жизни.
– Все, что я сказала тебе до этого момента, шло изнутри тебя. Я многое из этого видела и слышала, – произнесла она.
Рейн ненавидел ее зрить, ненавидел ее слышать. Ненавидел знать, что это по-настоящему.
– Ты должен знать, что это абсолютная правда, и райская, и адская, – продолжила она. – Страхи, обещание, что ты дал.
– Да, мама.
– Всякий раз, когда ты подумаешь обо мне или упомянешь меня, я там буду. Я буду знать, где ты, и буду видеть, что ты делаешь. Я буду делать выводы и выносить суждение. Ты будешь думать обо мне, стоя на коленях возле кровати и молясь после пробуждения и перед отходом ко сну. Перед каждой трапезой.
Он напряженно кивнул.
– Прошли уже годы. Ты думаешь обо мне лишь несколько раз в день. Я решила, что настало время нам познакомиться заново. У тебя есть миссия.
– Я убью свой кластер.
– И будь преданным солдатом. Думай обо мне, – велела она. – Иначе ты знаешь, что произойдет.
– Да, мама.
– Элли. Твои тетя и дядя. Эрин и ее семья. И ты не будешь меня видеть. Ты будешь видеть другое.
– Да, мама.
– Теперь поцелуй меня.
Она не стала наклоняться, поэтому ему пришлось встать на цыпочки, чтобы клюнуть ее в щеку. Он ненавидел этот контакт, ненавидел то, какой большой она перед ним предстала, то, что это дало ей больше опоры.
Он ненавидел все.
– Теперь иди, уже поздно.
Он спешно покинул комнату; дверная ручка скрипнула. При этом он едва не столкнулся с Элайджей. Но сумел вовремя остановиться.
Элайджа держал на сгибе локтя миску с водой, в которой плавала губка. На лице его была слабая улыбка, почти не видная из-за длинных, до ключиц, волос, окрашенных в белый цвет.
Глаза позади этих волос были молочно-белыми, катарактными. И это не для шоу. Именно увидев его трость, Рейн сумел не врезаться в него и не разлить воду.
– Элайджа. Проводи Рейна до дверей, будь добр. Он, похоже, не очень твердо держится на ногах.
– Да, мама, – ответил Элайджа. Поводил рукой, нащупал буфет и поставил на него миску.
Рейн не хотел, чтобы его сопровождали, но и отказываться не хотел. Мама Мазерс…
Рейн вздрогнул, когда она появилась – стояла чуть дальше по коридору.
Она издала довольный смешок.
Элайджа ощупью нашел руку Рейна и крепко ее сжал.
Слепой ведет зрячего. Рейн шел; едва увидев перила, он тут же протянул к ним руку, чтобы было за что держаться и чтобы, если что, не дать упасть Элайдже.
– Лишь виновные так сильно расстроены, как, похоже, расстроен ты, – произнес Элайджа гладко, шелково и опасно.
Рейн ничего не ответил, сосредотачиваясь на ступеньках, стараясь не думать…
Мама Мазерс возникла у подножия лестницы.
Рейн так хорошо научился контролировать свои мысли, а сейчас это все оказалось напрасным. Даже думать о том, чтобы не думать о ней, было достаточно. И это, возможно, сохранится на многие недели или месяцы.
– Это трудно, я знаю, – произнес Элайджа. – Мне было трудно с этим справляться первые несколько лет.
Они спустились достаточно, чтобы Рейн увидел, что гостиная уже пуста, если не считать кротких женщин, работающих в этом белом домике прислугой; они убирали бутылки и стаканы.
– Я разобрался в этом сам, после того как обрел способности, – продолжил Элайджа. – Посмотрел себе в глаза, точнее, своему отражению в зеркале, и велел себе получать от этого удовольствие. Любить то, что мать всего в одной мысли от меня. Быть преданным.
Как только Рейн услышал слово «мать», в гостиной появилась Мама Мазерс. Это были мимолетные образы, каждый из которых держался лишь несколько секунд – пять, десять. Иногда ее голова поворачивалась, оглядываясь по сторонам, иногда смотрела прямо на Рейна.
– Мне жаль, – произнес Рейн. Он сам не очень понимал, почему сказал это. Опасные слова. – Мне жаль, что тебе пришлось зайти так далеко, чтобы найти преданность.
Не лучшие слова, но он не мог мыслить ясно.
Пальцы Элайджи впились в его руку.
– Я больше не могу видеть, Рейн. В моих глазах нет силы.
Рейн кивнул. Они были уже у входной двери. Элайджа не отпускал.
– Но мои слова? В них больше силы, чем прежде. Мне достаточно велеть тебе что-либо захотеть, и ты захочешь. Я могу велеть тебе с радостью принять самое суровое наказание, какое есть в нашем распоряжении, и ты примешь, потому что это будет на благо «Падшим» и Маме.
Снова образ, стоящий снаружи, в ночной рубашке и с колышущимися на ветру волосами.
– Как я сделал с Лахланом, – продолжил Элайджа.
– Я знаю, – кивнул Рейн. – Но мне это не требуется. Я этого не хочу.
– Чего ты хочешь и не хочешь, Рейн, не имеет отношения к делу и никогда не имело. Не разочаруй маму.
Он выпустил руку Рейна. Тот зашатался, спускаясь по ступеням.
– Будь осторожен на пути домой, – произнес Элайджа беззаботно. – Снаружи темно.
Рейн толкнул ворота, прошел мимо Джея и Нелл, все еще стоящих на страже.
Они двинулись было к нему, и на кратчайший миг, когда на него накатила паника, способность материализовалась у него в руках. Они остановились, и Рейн, пошатываясь, отступил на несколько шагов.
– Извини, человек-река, – сказал Джей. – Я знаю, как это паршиво.
Голос Нелл прозвучал менее сочувственно:
– Только не сделай сейчас чего-нибудь безбашенного. Это плохо кончится.
Рейн покачал головой, повернулся и потрусил прочь по темной, почти не освещенной грунтовой дороге.
Отдалившись достаточно, чтобы никого и ничего вокруг не видеть, он склонился над кюветом и исторг содержимое желудка. На вкус это было как все консерванты в сладостях, которые он съел, чтобы не заснуть и составлять компанию Эрин. Это напомнило ему о Сеире, Тиме, и от этого его живот заболел еще сильнее.
Мама Мазерс мелькнула в его сознании и тут же появилась на дороге над Рейном, наблюдая за тем, как он выпрямляется.
Он проковылял мимо нее.
Нельзя идти домой. Слишком далеко.
Мастерская. Она близко. Темно, пришлось нащупывать входную дверь. Он вошел, протащился вверх по лестнице и рухнул на пол сразу, как только закрыл дверь комнаты за собой.
Не сразу его сознание зафиксировало, что свет уже включен.
– Рейн, – произнесла Эрин.
– Не надо, – ответил он. Он не хотел, чтобы она видела его таким.
Она опустилась рядом с ним на колени. Он покачал головой.
Она была недостаточно сильна, чтобы сдвинуть его, но, когда он осознал, что она делает, в нем не оставалось силы воли, чтобы сопротивляться. Она притянула его ближе к себе, так чтобы его голова легла ей на колени.
Она гладила его по волосам и успокаивала.
Мама Мазерс стояла над ними и смотрела, и он не мог заставить себя упомянуть об этом.
Когда кластерный сон смахнул его сознание прочь, это стало для него милосердием.