ФАКЕЛ 7.2
– Рейн, встаньте, пожалуйста.
Рейн встал, скрипнув стулом. Мужчина рядом с ним остался сидеть, нацелив все внимание и ручку на лежащий перед ним блокнот в линейку. В дальнем конце помещения сидели две женщины и трое мужчин. Один из них – импозантный, чисто выбритый молодой человек лет двадцати с небольшим в костюме с галстуком. Он, похоже, занимался формальными вопросами. Расчесыванию своих довольно длинных светлых волос он уделял больше внимания, чем все остальные за столом – своим прическам. Кроме, может быть, женщины из «Надзора».
– Сегодня мы рассмотрим дело Рейна Ф., Р-Е-Й-Н, полное имя цензурировано, дело номер семь-семь-один-один-два, здесь, в департаменте Мидоуз-Корона. Рейн несовершеннолетний, возраст семнадцать лет, его среднее имя и фамилия будут соответственно цензурировано и сокращено.
Чертовски полезно будет обрезать имя, когда оно такое уникальное, как у него.
– Наше намерение сегодня – не вынести приговор, а оценить, заслуживает ли это дело судебного разбирательства. Спойлер: присутствуют обвинения в убийстве, так что, вероятно, заслуживает. Наша вторая задача на сегодня – решить, что мы будем делать с человеком или людьми в промежуток времени, пока они не встретятся с судом. Рейн, запрашивали ли вы защитника, был ли он вам предоставлен?
– Мне был предоставлен защитник, да.
Повисла пауза. Стенографистка сдвинула клавиатуру на столике сбоку от большого стола, и та пискнула.
– Краткое изложение: Рейн был одним из многих, кто добровольно отдался под охрану Патруля во время рейда на независимое фермерское поселение близ Нью-Хейвена. На месте происшествия находились как герои, так и злодеи; Патруль поддерживал героев.
Рейн поколебался, затем наклонился к сидящему рядом с ним юристу и что-то ему прошептал. Мужчины и женщины за столом в дальнем конце помещения выжидали, пока Рейн не выпрямился и не поднял руку.
– Да? – спросил мужчина с хриплым голосом, в красивом костюме, с седыми усами и бородкой и с волосами, нуждающимися в стрижке.
– Могу ли я кое-что прояснить?
– Да.
– Если мы вкратце излагаем события, думаю, важно отметить, что лагерем управляли «Падшие». Это был культ.
– Ваше заявление будет принято к сведению, Рейн, – последовал хриплый ответ.
– Да, сэр.
Одна из двух женщин за столом была из «Надзора». Вторая была латино, немного полноватая и одетая немного более повседневно, чем я ожидала от судебного юриста. Она пояснила более мягко:
– Нашему департаменту предстоит обработать дела более чем ста человек из этого поселения. Чтобы избежать предубеждений и быть как можно более справедливыми, мы не будем делать скоропалительных выводов о том, чем это было и чем не было. В процессе рассмотрения вас и вашей ситуации мы будем придерживаться этой позиции, но не будем заставлять вас ее придерживаться. Вы меня поняли?
– Да, мэм. Я могу излагать события так, как я их видел.
– Именно, – подтвердила она.
Второй мужчина вернулся к формальностям:
– В связи с этим продолжим краткое изложение: Рейн – один из многих, чьи дела департамент будет разбирать в ближайшие дни и недели. Для облегчения процедуры большинство рассматривается в группах, где имеются сходные обстоятельства. Случай Рейна уникален.
С этим трудно поспорить.
– Рейн уникален потому, что, первое: он сам сдался властям в связи с делом о массовом непредумышленном убийстве. Он выразил намерение признать свою вину. Некоторые из пострадавших находятся сейчас здесь и готовы дать свидетельские показания.
Рейн оглянулся через плечо на людей в зале, и я проследила за его взглядом. Народу на стульях было немало, и многие из них вполне могли быть из того торгового центра.
– Второе: Рейн признался властям, что он своими руками убил злодея в костюме, известного департаменту как Джонатан Сейтер. Рейн утверждает, что это было убийство в рамках самообороны.
Зацеп. То, как решат этот конкретный вопрос, сильно повлияет на Эшли. Та не выдавала эмоций. Просто сидела с Кензи.
– Третье: Рейн признался властям, что совершил, цитата, больше преступлений, чем может сосчитать, включая кражи, кражи в крупных размерах, угоны автомобилей, вандализм и поджог. Большинство из них произошло до завершения последней календарной эры, и каждое – по распоряжению злодейской группировки.
Он делал всякие вещи вместе с «Падшими» и до инцидента в торговом центре, с самого детства.
– Четвертое: Рейн предоставил информацию и поддержку во время атаки на фермерское поселение близ Нью-Хейвена, и эта информация и поддержка сыграла важную роль в снижении ущерба и спасении человеческих жизней.
Это был отчасти наш вклад. Я потратила изрядную часть дня, пытаясь придумать, как лучше сформулировать свое письмо к судейским чиновникам. Это отвлекло меня от надвигающейся операции.
– Пятое, факт, не уникальный в отношении Рейна, но который необходимо упомянуть для протокола: он и другие находились под различной степенью… как вы это назвали, Кимберли? Мы не внесли это в записи.
– Мягкого ментального принуждения, – произнесла женщина из «Надзора». – Воздействованные не были контролируемы, как марионетки, но находились под угрозой, подобной пистолету, приставленному к их головам или к головам их любимых.
– Благодарю. «Надзор», подтверждающие свидетельства и другие источники снабдили нас информацией по этому поводу. Принуждение – это фактор, но не тот фактор, действие которого мы можем доказать.
Рейн вновь поднял руку.
– Рейн? – обратилась к нему безвкусно одетая женщина.
– Я не хочу, чтобы ее способность послужила смягчающим обстоятельством. Я хочу обеспечить, чтобы эта женщина отправилась в тюрьму, и на долгий срок. Это единственная причина, почему я поднял эту тему.
– Сядьте, Рейн, – ответила женщина. – Давайте побеседуем.
– Побеседуем? – переспросил Рейн. Он сел.
– Я действительно считаю, что нам стоит поговорить на эту тему, но для начала позвольте мне объяснить, какова наша цель. Когда к нам попадает дело, наша работа – решить, стоит ли на него тратить время полноценному суду. Если мы говорим да или нет, это еще не выбито в камне.
Рейн кивнул.
– Мой личный подход – представить себе четыре дела. Если я помещу ваше рядом с ними, будет ли ваше дело стандартным? Непредумышленное убийство, предумышленное убийство, поджог, кража в крупном размере – это серьезно. Думаю, ваше дело может выделяться.
– Да, мэм.
– Вы явились с повинной. Полагаю, ваш адвокат посоветовал вам, что если вы будете держать язык за зубами, то сможете обойтись без суда. Рекомендовать ваше дело в суд намного легче, если есть официальное заявление обвиняемого.
– Да, он мне это говорил.
– Почему вы явились с повинной? – спросила она.
– Потому что… – начал Рейн. – До того случая в торговом центре я был ребенком, все это воспринималось как долгий, неприятный сон. Эти люди меня вырастили, они большую часть моей жизни выбирали, что мне читать и что смотреть, и я вырос в поселениях наподобие того, которое было атаковано на той неделе, или в маленьких городках, или в одиноких хибарках. Никто не задавался вопросами, никто не говорил чего-то другого. Но потом случился торговый центр, и мне впервые в жизни пришлось делать выбор.
– Поясните, – попросил мужчина с красивой прической.
– Мне велели охранять вход в торговый центр. Сделано было так, что я мог бы открыть двери, если бы мне пришлось. Я знал… знал, что это ловушка. Мне угрожали, приказывали не открывать ни в коем случае, но я осознавал, что если не открою, то у меня тоже будут неприятности. И все равно я не открыл, хотя и понимал, что люди внутри испуганы и страдают. Это плохо, и я заслуживаю наказания.
– Вас принуждали? – спросила Кимберли.
– Эмм… Мама Мазерс, вы имеете в виду?
– Мягкое принуждение. Мама Мазерс, да.
– Она была у меня в голове. Если думаешь о ней, видишь ее образы, а я думал о ней и о том, что она сделает. Она была там, да.
– Она может лишить человека рассудка, если он не делает то, что она хочет, – произнесла Кимберли.
Кто-то в задних рядах встал.
– Сядьте, – раздраженно велел хриплый мужчина.
– Вы не можете делать ему поблажки, – заявил вставший.
– Сядьте. Мы попросим вас высказаться, когда придет ваша очередь. Если вы не сядете и не замолчите, вас удалят.
Повисла пауза – люди устраивались на своих местах. Раздались перешептывания, и лысый мужчина на конце судейского стола постучал о стол чашкой (взамен молотка).
Когда все почти успокоилось, Рейн произнес:
– Я не хочу, чтобы мне делали поблажки.
– Мы хотим достичь полного понимания ситуации, – ответила Кимберли. – Она могла лишить вас рассудка, да?
– Не в такой степени, как некоторых во время нападения на лагерь. Я в последнее время не говорил с ней, так что это не было бы настолько сильно.
– И все же. Она могла.
– Да, – согласился Рейн. – Но люди умерли и пострадали. Я вижу и слышу их во сне каждую ночь. Я должен был принять решение открыть те двери.
– Вы считаете, что признание вины как-то это улучшит? – спросила безвкусная женщина. – То, что они вам снятся.
– Нет, – ответил Рейн. – Не вижу, как это может повлиять.
В задних рядах доктор Дарналл встал и вышел из помещения.
⊙
Я опустилась на крышу, как раз когда доктор Дарналл установил синий зонт-навес.
– Быстро вы, – заметил он. – Я думал, вам потребуется несколько минут, чтобы обнаружить.
– Здесь не так много крыш, на которых легко расположиться, – ответила я. – На самом деле многие в довольно пугающем состоянии. Сверху я видела трещины и воду, которая там была так долго, что там уже водоросли проросли или еще что-то.
– Это объясняет разных букашек, например комаров, которые у нас тут есть, – сказал он. – Я рад, что вы здесь. «Виктория» годится, или вы предпочитаете имя Плаща?
– Виктория, – ответила я.
– Виктория, – повторил он. Протянул руку, и я ее пожала. Рука была прохладной – видимо, из-за недавней возни с зонтом. – Я доктор Дарналл. Вы можете звать меня доктором, Уэйном или как угодно еще.
Мне было трудно представить, что я зову его Уэйном и при этом воспринимаю всерьез.
– Доктор, – произнесла я.
– Очень хорошо.
Он еще повозился с зонтом, и я помогла ему здоровой рукой, натянув ткань зонта-навеса на одну из спиц.
Мы сели на стулья. Металл был холодным – стоял всего лишь сентябрь, но погода уже портилась. В смене времен года чувствовалась весомость, какой я не припоминала за все время, что прожила дома, на Бет.
– Ваши друзья уже побывали перед трибуналом?
– Нет. Рейн был. Эшли скоро будет. Завтра я буду помогать ей упаковывать вещи в квартире.
– С одной рукой?
– Это эмоциональная поддержка, а потом уж любая другая.
– Пить хотите? – предложил он. Потянулся под свой стул и извлек оттуда небольшую термосумку.
– Да, пожалуйста, – ответила я. – Что-нибудь на ваше усмотрение.
У него были разнообразные газировки, вода, лимонад и ледяной чай. Я выбрала чай, поставила рядом с собой, потом достала бумаги из своей сумки.
– То, что вы просили меня заполнить.
Он взял их и откинулся на спинку стула. Молчание ощущалось неуютным: я привыкла общаться с человеком, который вел и направлял беседу, извлекая максимум из полутора часов или сколько там времени было в нашем распоряжении.
Но это происходило в больнице, и, возможно, необходимость заполнить чем-то молчание была вызвана тем, что я была менее человеком.
Он прочитал бумаги и положил на стол последней страницей вверх.
Мое «домашнее задание». Я предоставила критичную информацию еще тогда, когда назначила первую встречу, которую позже мне пришлось отменить из-за операции. Ушла я оттуда с некоторой информацией о терапии, о том, чего ожидать, и с этим. Вопросами.
Страница, которую он оставил наверху, была в этом наборе необычным упражнением. Ее нижняя половина была пуста, кроме круга, начерченного толстой линией. Инструкция требовала нарисовать (не написать), что я чувствую, и оставить бумагу и ручку в пределах досягаемости незадолго до и какое-то время после выполнения задания.
Я решила нарисовать лицо – нечто вроде вздыхающего эмодзи с бровями, повернутыми немного вверх в беспокойстве. Я так себе художник.
Дав рисунку отлежаться, однако, я еще порисовала вокруг периметра лица – изобразила несколько линий вокруг жирного контура.
Я стеснялась этого рисунка. А теперь он лежал на столе между нами, не глядя ни на кого из нас двоих.
– Может быть, прежде чем мы начнем, вы хотите от чего-нибудь избавиться? – спросил доктор Уэйн. – Некоторые люди приходят на сессию, держа что-то в голове.
– Эээ… – протянула я. Откинулась на спинку с ледяным чаем в руке. – Нет, думаю, нет. Ощущается довольно-таки иначе, чем у меня было в прошлом.
– Психотерапия, которую вы получали в больнице?
– И то, что я видела на сессии с группой, – сказала я.
С Джессикой. То, что мы были на крыше, давало мне видеть изломанное небо и то место, где Джессика, возможно, погибла. Я ощутила себя не в своей тарелке. Способности отняли у меня тело, на короткое время отняли душу и почти отняли разум. Они отняли мое силовое поле и мою мощь и передали их кому-то другому.
Теперь они отняли небо, а вместе с ним – единственного известного мне человека, который мог изменять мою жизнь к лучшему, не предавая меня.
Возможно, это было несправедливо по отношению к Кристал и Гилпатрику, налепляя им незаслуженный ярлык людей, которые мне помогали, но не помогали, причем я даже не могла облечь это в слова.
– Думаете о Джессике? – спросил доктор Уэйн.
– Да. Не хочу размышлять об этом слишком много, – ответила я и поставила свой ледяной чай. – Я здесь для психотерапии.
– Психотерапия, которую осуществляю я, будет отличаться, потому что работа с Плащами для меня внове. Моя область – когнитивно-поведенческая психотерапия, и в прошлом я работал с полицейскими, парамедиками, пожарными, врачами и другими спасателями.
– Выглядит весьма релевантно, – сказала я.
– Я тоже так думаю, – согласился он. – Но способности – сложная тема, и вам, возможно, придется разжевывать мне те или иные вещи, которые для вас сами собой разумеются. Если вы сможете сохранять терпение по отношению ко мне, я бы с удовольствием работал с вами, идентифицировал проблемы и цели, затем разбирался с вашими закономерностями мышления и действий, чтобы изменить ваш эмоциональный ландшафт, решить проблемы и достичь целей.
– Возможно, вам предстоит трудноватая битва, доктор.
– В какой части? – осведомился он.
– Мышление, действие, эмоциональный ландшафт, проблемы и цели. Все, блин, вышеперечисленное.
– Может быть, вы попробуете объяснить? – попросил он. – Изрядная часть того, чем мы будем заниматься, – это установка целей. Стартовая точка в выяснении, чем заниматься, и в объяснении себя во всей полноте может заключаться в разговоре, откуда вы идете, где вы сейчас и куда направляетесь.
– Я… – начала я. Это было трудно облечь в слова. – Сейчас я в затруднении. Потому что я чувствую, что то, что вы подкараулили меня в суде, заставили рисовать, вместо того чтобы выписать свои чувства, оставили этот рисунок там, где я могу его видеть, и устроили эту встречу на крыше, – это все… конфронтационно.
– Конфронтационно, – повторил он. На миг его брови поднялись. – Вы не могли бы пояснить?
– Вы толкаете меня или проверяете мои границы, пытаетесь вывести меня из равновесия. Это похоже на маленькие игры, с которыми мне приходилось сталкиваться очень долгое время. Я не знаю, делаете вы это намеренно, потому что хотите пройти сквозь мою защиту, или это ненамеренно, и вы это делаете, потому что не уверены. Потому что у меня есть опыт общения с людьми, которые занимаются этим.
– Окей, – произнес он. – Давайте вернемся к этому через минуту.
– Ладно. Откуда я иду? Меня воспитали Плащи, чтобы я стала Плащом, и после того, как я наконец обрела способности, я за три года прожила целую жизнь. Я переродилась, я стремительно получила образование, я наделала ошибок, я начала работать, я нашла человека, с которым вместе хотела бы провести остаток дней, я… начала терять людей. Я ходила на похороны. Я мыла под душем папу, потому что он нуждался в уходе. Потом настал мой черед, но… это было хуже смерти. Я очутилась в больнице и в центре для инвалидов, сломанная и вроде как забытая или вычеркнутая. Я не могу оставить позади ту больничную палату или те чувства.
– Я слышал вашу историю в общих чертах. Мы обязательно этого коснемся. Думаю, я смогу вам помочь, если вы хотите этой помощи. Я имел дело с множеством людей, которые не могли оставить позади те или иные комнаты или сцены.
Я пожала плечами.
– Не думаю, что это так просто. Я два года была в таком состоянии. И каждый момент был сам по себе сценой.
– Я понимаю. Просто окажите мне услугу и не отметайте мысль, что это поправимо, с ходу.
– Окей, – кивнула я.
– Значит, вот откуда вы идете. С целой жизнью, полной кризисов, справиться довольно трудно, и у вас не было инструментов, чтобы с ними справляться.
– Кое-какие были, – возразила я с досадой. С досадой, потому что он не приходил к правильным выводам и потому что он не Джессика. Здесь не могло быть Джессики, потому что Джессики не стало. – Меня воспитали героиней. Я не все делала верно, мне стыдно за прошлую себя и за то, как я привыкла бить людей, но, полагаю, мне было дано больше инструментов, чем большинству людей моего возраста.
– Окей, – произнес он.
– Да. Я отвлеклась. Где я сейчас? Я пытаюсь сделать так, чтобы множество людей, среди них в первую очередь старые пациенты Джессики, не закончили так, как я, потому что я ничего не собираюсь делать, чтобы это отменить или разжить те годы, но хотя бы могу уберечь от этого других.
Последние несколько слов я подчеркнула, постучав пальцем по столу.
– Вы чувствуете, что того, через что пришлось пройти самой, можно было избежать, и хотите избежать этого для других.
– Тысяча процентов, – сказала я с чувством. – Тысяча гребаных процентов, что этого можно было избежать.
– С помощью постороннего? Или кого-то близкого к ситуации?
– И то, и другое. С помощью… любого из нас, кто бы уделял больше внимания, или больше коммуницировал, или больше обращал внимание на способности и то, как они работают, или был чуточку больше настоящим родственником. Могло бы выйти лучше, если бы я сражалась лучше или усерднее и прорвалась через кое-каких мутантных псов и добралась домой быстрее, если бы я увернулась от того кислотного плевка или следующего удара и не была выбита из строя, или если бы на одного человека меньше погибло, тогда, может, те из нас, кто горевали, думали бы с более холодной головой, и тогда мы смогли бы увести события в другую сторону.
Он смотрел на меня сочувственно. Когда он мне ответил, я не очень хорошо его слышала из-за своего психологического состояния – какой я была возбужденной, как неуютно мне было в собственной коже. Я не нырнула с головой в панику или в ощущение неправильности, но я пришла сюда ногами и при ходьбе запыхалась. Теперь у меня не получалось вернуть себе ровное дыхание.
Моя речь была бессмысленна, потому что у доктора Уэйна не было контекста для всего этого.
Я не хотела говорить осмысленно.
Я хотела вывести его из равновесия, потрясти его и вытянуть из него что-то большее, чем сочувственный взгляд и доброе, тихое заверение, что он сможет вернуть меня на нужные рельсы.
Я хотела выпотрошить его. Не насадить на кол или выдрать из него живот, но заставить его почувствовать хоть часть того, что чувствовала я, эмоционально.
– Дышите, – сказал он.
– Я уже довольно-таки… – начала я. Споткнулась на слове.
– Дышите.
– Довольно-таки привыкла дышать, благодарю вас.
– Окей, – сказал он. – Хорошо. Возвращайтесь сюда. На эту крышу. Прохладная погода, ваш напиток. Сделайте глоток.
– Я не не здесь, – огрызнулась я. – Окей?
– Я понял, – ответил он. – Хотите просто посидеть минуту, привести дыхание в порядок? Что вам помогает?
– Я не… – начала я. Остановилась. – Я в порядке.
– Вы предпочитаете продолжить ту нить беседы или сменить тему?
– Полагаю, я не вижу смысла в продолжении, – ответила я. – Не хочу, чтобы показалось, будто я сопротивляюсь терапии, но я несколько расстроена.
– Окей, – сказал он. – Вы не видите смысла… и вы расстроены, потому что думаете, что это неподъемно? Или потому, что чувствуете, что вас не слышат?
– И то, и другое, – ответила я. – Нет. На самом деле ни то, ни другое.
Он медленно кивнул.
– Значит, ни то, ни другое.
– Я думаю, что есть навыки, которые я могу освоить, и дела, с которыми я могу справляться лучше. Это, думаю, осуществимо. Но я считаю, что наш подход неверен. Потому что вы слышите многое из того, что я говорю, хотя и не всё, и вы не понимаете.
– Справедливо, – произнес он. – Я не знаю вашего опыта. Но я считаю, что смогу прийти к пониманию.
– Это звучит как заготовленный ответ, – сказала я. – То, что люди говорят, когда не могут придумать хороший ответ.
– Виктория. Я на вашей стороне.
– Я знаю, – ответила я. – Абсолютно.
– Окей? – спросил он. – Да, возможно, мой ответ был немного тривиален, но не думаю, что он неверный. Я не могу знать вашего прошлого. Судя по вашему описанию, это, может, и хорошо. Судя по вашему описанию и по тому, что я слышал, ваш опыт можно оправданно назвать ужасающим. Иногда, когда вы в плохом состоянии, нужно, чтобы вас вывел из него кто-то, кто не в этом состоянии.
Я втянула воздух. Доктор Уэйн поднял руку.
– Заготовленный ответ, знаю. Потерпите меня, пожалуйста.
– Терплю, – ответила я.
– Если вас это приободрит, у меня большой опыт помощи людям в преодолении психологических травм. Я провел двенадцать лет с людьми, с героями, получившими такие травмы на работе или вне ее. Я имел дело с людьми, покрытыми шрамами с ног до головы, и их опыт после получения этих шрамов был не так уж далеко от того, что вы, вероятно, испытывали в той больничной палате. Другие проходили через то, через что прошли вы, и они нашли свой путь. Я уверен, что смогу помочь и вам сделать то же.
Я сделала глубокий вдох.
– Вы не одна, – произнес он.
– Вы говорите, что провели много времени с героями, но под словом «герои» вы не подразумеваете Плащей. Вы говорили, что помогать героям-Плащам для вас внове.
– Да, – ответил он. – Я понимаю. Вы произошли из семьи, которая воспевает Плащей, придает большое значение героике в костюмах. Вы это цените, и для вас очень важно мое признание, что я не так уж опытен.
– Я воспевала Плащей, да, но вы знаете, что моя аура создает восхищение и страх, верно? Я уже давно оставила свое восхищение Плащами позади, – ответила я. – Так что мое происхождение не означает, что я считаю себя элитой. Оно означает, что я обеспокоена. Обеспокоена тем, что вы не понимаете из-за того, что нормальные правила здесь не работают. Каждый Плащ, с которым вы имеете дело, единственный и уникальный. У каждого свои собственные правила и неврозы. У каждого свои уникальные, личные силы и вызовы.
– Каждый уникален, Виктория. Не думаю, что это относится исключительно к Плащам. Мы можем находить общий знаменатель.
Я покачала головой. Меня снова охватило раздражение. Я не могла вложить в слова то, что пыталась до него донести. То, что Джессика Ямада, по-моему, понимала. Последствия.
– Плащи всё увеличивают, окей? Гипермасштабируют. Характеры, проблемы, нарушения. Все становится крупнее или искаженнее. Вот почему, если бы вы в самом деле поняли, что я стараюсь донести, вы бы услышали, что я сказала тогда в суде, вы бы нашли этим ребятам кого-нибудь. Потому что Джессика тревожилась, и Джессика понимала. Если бы вы поняли, вы бы не сидели сейчас со мной, а бегали бы, чтобы привлечь к этим ребятам какое-то внимание.
– У нас недостаточно ресурсов. Сожалею.
Я втянула воздух, затем выдохнула, потому что мне не хватало кислорода. Я была слишком взбудоражена, чтобы сидеть неподвижно, даже чтобы держать легкие в равновесном состоянии.
Поскольку я не ответила, он продолжил:
– Если вы будете работать со мной, мы с вами очертим цели. То, над чем я буду с вами работать, – это основы. Основы действуют, потому что они применимы всегда, будь вы пятилетним ребенком, полицейским, хирургом или Плащом. Вы человек. Большинство правил к вам применимо.
Проводить эту первую встречу на крыше было ошибкой, потому что я ощутила очень реальный позыв встать со стула, отложить ледяной чай и просто улететь.
Я ощутила и другие позывы. Сломать столик, попытаться вбить в доктора Уэйна смысл моих слов, испугав его демонстрацией способности.
Но воин-монах этого бы не одобрил.
Очень тихим голосом я произнесла:
– Не уверена, что я человек.
– Прошу прощения? Вы хотите подискутировать насчет идеи «паралюдей»?
– Нет, – ответила я. Когда я нашла слова, мой голос зазвучал монотонно, как у робота. – Когда моя… когда произошел тот инцидент. Меня мутировали, превратили в мешанину конечностей, голов, торсов, тазов и соединительной ткани. Я не могла говорить и не могла без посторонней помощи есть. Я едва могла передвигаться собственными силами.
– Мне это в общих чертах рассказали, – произнес он. – Я даже представить себе не могу.
– Мои эмоции были вывернуты наизнанку. Чтобы заставить меня полюбить ту, кто это сделала со мной, чтобы бесконечно разбивать мне сердце тем, что она не может быть со мной, а я не могу быть с ней. Моя… она была родным для меня человеком, я всегда видела ее как родственницу. Я не избавилась от этих чувств и не перестала видеть ее так, поэтому все это ощущалось неправильным, извращенным, даже когда я прочувствовала все в полной мере.
– Вы хотите сказать, что испытанное вами находится за рамками обычного человеческого опыта?
– Доктор, я не думаю, что я человек, потому что, когда случилось Золотое утро, она собрала меня обратно. Она исправила чувства и убрала излишки плоти. Она сделала меня такой, какой я была в тот день, когда превратилась в монстра. Люди подошли и закутали меня в покрывала, и я сидела, оцепенев от шока, и пыталась вспомнить, как снова двигаться, и тут она заговорила со мной.
– Она заговорила с вами?
– Ее понесло. Она никогда не была сильна в критических ситуациях, а починка меня была кризисом, я полагаю. Она сказала мне, эмм…
Я принялась чесать руку, потом остановилась.
– Не спешите, – произнес доктор Уэйн.
Я встретилась с ним взглядом.
– Она сказала мне, что, когда она собирала то тело, крупнее моего, ту распростертую, поломанную тварь, материалы она собрала из бродячих кошек, собак и грызунов. Птиц, букашек и прочего. Домашних животных, оставленных после нападения Левиафана. Она сказала, эмм, она сказала…
Я чувствовала, что, если позволю себе продолжить говорить, угожу в бесконечную петлю этих «эмм». Я остановилась, чтобы отпить ледяного чая, к которому едва притронулась.
– Эм, – произнесла я, перечеркивая весь смысл паузы. – Просто чтобы вы знали: я должна быть осторожна с тем, чтобы давать или получать трансплантаты. Есть вероятность, что они не совместимы с людьми. Понимаете?
Он не ответил. Хорошо.
– Поскольку она не хотела унестись слишком далеко, она решила привести меня как можно ближе к нормальному состоянию и на этом остановиться. Потом она сказала… она спросила, хочу ли я еще починок, но я не могла говорить, поэтому покачала головой. Она спросила, не хочу ли я, чтобы моя память о том, что было, стерлась, и я не могла себе позволить этого, потому что в мире не осталось никого, кому бы я достаточно доверяла защищать меня от нее, кроме меня самой. Поэтому я сказала ей нет, и я сказала никогда больше не показываться рядом со мной. Так что я… я…
Я сморгнула слезы.
– Я очень одинока, доктор, – произнесла я. – Мое может-не-на-сто-процентов-человеческое «я» будет драться как черт, чтобы спасти других от… от этого…
Я указала на горизонт. Порталы, распространившиеся и вскинувшиеся в небо, застыли на месте, и небо по ту сторону было другого оттенка.
– …И от других кошмаров. Я не смогу побеждать в каждой битве. Я буду очень благодарна за помощь, которая позволит мне удержаться в схватке. Потому что сейчас у нас краткий период спокойствия, а история учит нас, что периоды спокойствия между кризисами становятся все короче и короче.
Вновь не последовало немедленного ответа. Доктор Уэйн устремил взгляд на сломанный горизонт, потому что это позволяло ему не встречаться глазами со мной.
Я его распотрошила. Меня охватило чувство удовлетворения. Весьма нехорошее чувство. Он ощутил что-то, был потрясен, был вынужден переоценить свою точку зрения, и теперь, может быть, появился шанс, что он поймет.
Это было непросто. Потребовалось приоткрыть ему обнаженную и уязвимую душу. Открыть, кто и что мы есть.
⊙
– Тварь. Чудовище.
– Достаточно, благодарю вас. Будьте добры.
На этом этапе развития событий формальности судебного заседания выглядели чертовски приятно. Обвинители Рейна были шумливы, и судейские чиновники с огромным трудом справлялись с поддержанием спокойствия.
Обвинителям предоставили возможность говорить и аргументировать свою позицию, и все они были такими же гневными и злобными, как последний.
Я чувствовала себя не в своей тарелке. А ведь я была всего лишь на периферии. Не могла представить себе, что чувствовал Рейн, который был в центре.
– Этого должно быть достаточно. Спасибо. Ваши чувства донесены в изобилии; я и другие участники процесса, полагаю, согласны, что ваша боль и чувство потери реальные, яркие и непреходящие.
Из той части зала донеслись новые возгласы.
– Можно я скажу? – спросил кто-то.
– Если вам есть что добавить, что до сих пор не было высказано.
– Да, сэр.
Это была девочка лет двенадцати. У нее были густые и прямые темные волосы с излишне короткой челкой и платье до щиколоток.
– Привет, Рейн, – произнесла она. Ее голос звучал уверенно, но в руке она держала колышущуюся бумагу или письмо.
– Привет, – тихо откликнулся Рейн.
– Меня зовут Стейси. Я была в торговом центре в тот день, когда «Падшие» его атаковали, но во время самой атаки я была не внутри. Я очень надеюсь, что на меня не рассердятся из-за того, что думают, что я не имею права высказаться. Две моих подруги умерли в тот день, и я думаю, раз я видела последствия и то, как это переживала школа и семьи, моя точка зрения имеет право существовать.
Ее речь по бумажке звучала витиевато.
– Два человека погибли, и три семьи были убиты горем. Многие их подруги страдали, даже просто слушая, что там происходило. У школы таких чувств не было.
– Я очень сожалею, – произнес Рейн.
Девочка кивнула – резко, выдав тем самым свое волнение.
– Я не могу себе представить, как это – вырасти там, где вырос ты. Я написала другое письмо, которое хотела прочитать тут или передать тебе, но я передумала, пока сидела тут и слушала. Это я написала за последний час. Я не думаю, что ты должен винить себя. Ты был подростком, а подростки не всегда принимают лучшие решения. У меня есть старшая сестра, так что я-то знаю.
Это была попытка пошутить: она при этих словах повернулась к сестре, сидящей рядом с ней. Но никто не засмеялся, и молчаливое неодобрение людей вокруг нее, похоже, возымело свое действие: девочка стала нервничать десятикратно сильнее. Ее мама потянулась к ней и погладила по плечу и руке.
– Я не говорю за всех. Точно нет. Но мне было больно, и я много плакала за последний год, и я рада, что ты пришел сюда и сделал это. Спасибо. Я не жду этого от других, но я тебя прощаю.
Раздались недовольные голоса. Люди не могли заткнуть криками ребенка, но могли ясно дать понять, что не согласны.
– Спасибо, – произнес судейский.
– Эверли? – спросил Рейн. – Это была твоя подруга? С рыжими волосами?
– Да. А вторую звали Сара. Откуда ты это знаешь?
– Я вижу и слышу их каждую ночь, во сне, – ответил он. – Сара, значит, была блондинкой.
– Да.
– Я запомнил их лица. Мне так жаль.
– Я не виню тебя в их гибели, – сказала Стейси. – Винить надо тех, кто зажег огонь.
– Я их не спас.
– Ты был напуган.
В глазах Рейна стояли слезы.
– Я был таким идиотом.
– У тебя не было возможности понять, как надо.
Шум от ненавистников Рейна стал громче. Воцарился хаос, с которым члены суда пытались бороться. Стейси выбралась оттуда; ее родители прикрывали ее, как щитом. Они все вышли из помещения.
Мужчина с красивой прической произнес:
– В заседании объявляется короткий перерыв. Мы дадим Стейси и ее семье минуту, потом выйдем сами. В коридоре можно взять напитки. Знакомые Рейна могут остаться, поскольку они выразили желание дать показания касательно его характера приватно, не разглашая идентифицирующих деталей.
Зал опустел. Остался только судейский персонал (кроме нескольких охранников, вышедших в коридор), Рейн, его адвокат и наша группа.
– Трудное решение, – произнес хриплый мужчина с неопрятными седыми волосами и бородкой. – Нам не хватает героев.
– Я знаю, – ответил Рейн. Он вытер глаза. – Я пока не очень герой. Но стану им в будущем, если мне дадут такой шанс.
– Но вы выразили желание отправиться в тюрьму, – сказал хриплый.
– Такие вещи не из тех, за которые ничего не происходит, – ответил Рейн. Светина точка зрения.
– Тюрьма существует не только для вашего очищения, Рейн, – обратилась к нему безвкусная женщина.
– Я знаю.
– Вы говорили об одном покушении на вашу жизнь. Вы считаете, что в заключении вам будет безопаснее?
– Нет. Скорее, наоборот.
– Мы сделаем, что сможем. Ваши друзья. У нас будет несколько вопросов для протокола, но начнем мы вот с чего: есть ли у нас какие-то аргументы против заключения в тюрьму для несовершеннолетних на время ожидания, пока дело молодого человека рассмотрит суд?
– Да, – откликнулась Кензи. Головы повернулись в ее сторону. – Нет. Я просто думаю, что это неправильно.
– Такие вещи редко бывают правильными, – сказала Кимберли, женщина из «Надзора». – Итак, чтобы определиться сразу: у нас нет сильных аргументов против заключения под стражу. Преступления достаточно тяжелы, чтобы требовать заключения. Вам придется подождать несколько месяцев, пока суд хотя бы не начнет рассматривать ваше дело, но после этого все будет быстро. Отбытый срок пойдет в зачет при любом приговоре. При отсутствии приговора никакая компенсация не положена.
– Я понимаю, – сказал Рейн.
– Значит, по окончании перерыва мы огласим вердикт и подпишем все бумаги. А пока, если мои коллеги не возражают, я хотела бы получить от вас и вашей группы как можно больше информации как для суда, так и для «Надзора».
– Я помогу всем, чем смогу, – заверил Рейн.
– Тогда вернемся к тому моменту, когда вы предоставили информацию о Мазерсах. Почему именно тот момент?
– Я был под седацией для хирургической замены глаз и ушей. Я начал предоставлять информацию, как только смог. До того на меня воздействовала Мама Мазерс.
– Расскажите нам об эпизодах своего взаимодействия с ней. Информация от остальной группы также приветствуется.
Рейн продолжил, и я тоже добавила свой комментарий.
Но сейчас я в основном впитывала то, каким был Рейн. Он сидел прямее и говорил с большей убежденностью. Что-то в нем, прежде скованное, освободилось. Перед вынесением приговора, допрашиваемый членом «Надзора», Рейн выглядел в гармонии с собой впервые за все время, что я его знала. Он все еще не улыбался, но мне казалось, что он к этому подошел достаточно близко.
Эх, если бы у каждого из нас была Стейси.