ФАКЕЛ 7.4
Способностям свойственно влиять на индивидуумов в широком смысле, за рамками того, как Тварь влияет на меня или ситуация Кензи – на нее. На занятиях по паралюдской тематике, которые я посещала и смотрела, это обрисовывали крупными мазками, частично, но не полностью основываясь на классификации ОПП. Общий стиль мышления Мыслителей. Мастера и социология. Оборотни и идентичность.
Тому, кто умеет летать, легко чувствовать себя отстраненно. У Мобилей в целом возникают проблемы в том, чтобы чувствовать вещи, свою причастность к ним. Быть тем, кому каждый день приходится бегать, ходить, ездить и как-то еще пробираться по городу, – значит быть в городе. Значит быть на дорогах и сотрудничать с другими, высматривать их, уделять им внимание.
Летать – значит быть знаменитостью, которую всюду возит личный шофер. Не получать эту ежедневную дозу социальных взаимодействий, хороших и плохих. Когда меня подвозили к Эшли всего день назад, я предложила, пускай я полечу, а остальные поедут. Я говорила себе, что смогу заниматься полезными делами, пока жду остальных, вроде того, что было с нашим отвлечением по пути. Однако в итоге Кензи была, наверное, единственным человеком в мире, который смог чувствовать себя таким счастливым, сидя сдавленным между Крисом и твердым искусственным телом Светы, а я склонилась к варианту, который помог мне остаться на связи и на одной волне с группой.
Сейчас я чувствовала свою отстраненность не менее остро, чем когда летела над затопленным Броктон-Беем. Я продвигалась над дорожной пробкой, морем красных фар посреди унылого утра, приглушающего цвета большей части города.
Я не могла останавливаться ради каждого происшествия, какое видела. Еще больше отстраненности получилось из-за того, что мне приходилось видеть совершающиеся правонарушения и игнорировать их, потому что были другие приоритеты или потому что необходимо было присматривать за собой и своим непосредственным окружением.
Когда-то давно, в целой вселенной отсюда, я сказала Эми, что она не может быть Сайоном. В те безумные дни после папиной травмы головы и разрушения родного города мне приходилось и самой себе напоминать об этом же.
За десять минут моего полета трафик так и не сдвинулся с места – плохой знак. В норме я бы не торопясь полетела зигзагами, высматривая огонь или какие-то совсем обыденные ситуации, когда могла бы приземлиться, задать вопрос-другой и снова взлететь. Видя недовольство, вызванное этой пробкой, я хотела добраться до источника, каким бы он ни оказался.
Люди в тумане включали фары, и это создавало яркую картину; толпа людей, покинувших машины, не заглушив моторы, собиралась вместе. Некоторые машины отъезжали, пытаясь обогнуть пробку по полю, но они тоже останавливались из-за…
Мне пришлось подлететь поближе, чтобы всмотреться.
Дорогу блокировала группа людей. Студенты. Это напомнило мне ситуацию, с которой мы ожидали столкнуться, когда строители планировали свою демонстрацию, но это… это было чуточку безумнее. Студенты перекрывали шоссе и нарушали движение через город, и людей это бесило. Плащи уже были на месте происшествия, охраняя узкую ничейную полоску между группами.
Когда я подлетела ближе, перекрикивания групп стали заглушать даже гудки машин. Для приземления я выбрала место, где разделительная полоса была особенно узкой. Здесь порядок не хранили никакие барьеры плащевого происхождения, никакие питомцы, призванные Мастерами, никакие эффекты. Толпу сдерживали люди в костюмах, которые не могли или не хотели применять способности к гражданским, и полицейские, которых было слишком мало. Мало в том числе потому, что часть их, как я увидела, пыталась заставить протестующих студентов разойтись. Слишком малочисленные полицейские, слишком упрямые студенты.
Некоторые машины съехали с дороги и пытались обогнуть это место, однако студенты вставали и перед ними. Часть машин медленно ползла вперед, студенты сидели или лежали на их капотах, а другим Плащи не давали проехать сквозь толпу.
Плащи, уже настроенные агрессивно, вздрогнули, когда я спустилась, хоть я и замедлила спуск до черепашьего темпа. Когда я подняла здоровую руку, они чуть расслабились.
Позиция была опасная, поскольку между студентами и толпой было всего лишь футов десять. Тварь могла вытянуться достаточно далеко, чтобы я рисковала зацепить либо тех, либо этих. Я не могла поднять силовое поле, и на мне была красивая одежда.
Было трудно дышать, стоя между тонким строем студентов – примерно в три ряда, сцепившись локтями, – и толпой из сотни людей с гаком, которую я не могла осмотреть или преодолеть. Я не могла видеть все важные вещи одновременно, и я ничего не слышала, потому что протестующие и разозленные посторонние орали друг на друга, и ни одна сторона не выказывала ни малейшего желания слушать другую.
Во многих местах, здесь в частности, лишь костюмы и униформа держали людей в узде. Страх плюс угроза неведомого – почти все присутствующие Плащи служили в роли этого неведомого, поскольку их силы или способности толпа знать не могла. Некоторые из бывших водителей были от меня так близко, что я могла бы коснуться их кончиками пальцев, если бы вытянула руку. Я стояла, вывернувшись в пояснице, отведя подальше от людей раненую руку и наполовину подняв здоровую, и они слегка попятились, и мужчины, и женщины, изучая меня и пытаясь понять, смогут ли пролезть мимо меня, чтобы получить то, чего они хотят.
Туман означал влажность, а влажность означала, что я могла чувствовать запах шампуней, мыла и полосканий для рта, пота и дыхания спрессованных вместе людей. Чувствовалось даже легкое тепло: люди были так разгорячены, что это было заметно.
И поверх всего этого был их шум. Я была уверена, что где-то орет мегафон, но в хаосе не могла различить ни слова.
Кто-то продавился к ближайшему от меня Плащу – парню в незнакомом мне костюме. Это придало смелости другим. Каждый Плащ был готов действовать, способности начали вспыхивать. Некоторые люди остановились, другие продолжили давить.
Я была молода, на мне был не костюм, а красивая одежда, и моя рука висела в слинге. Люди, взвесив свои варианты, стали давить на меня, сближаться, один схватил за здоровую руку. Кто-то еще потянулся мимо меня, коснувшись моей груди, чтобы схватиться за лямку слинга, – мудацкий, очень мудацкий ход.
Я даже не дернулась; с помощью полета я сохранила прямую позу. Посмотрела в упор на этого парня – в очках, с усами и в куртке цвета хаки – и увидела в его глазах тень нерешительности.
Я включила ауру, вбивая в него это чувство покрепче.
И он, и второй парень выпустили меня и попятились; другие тоже отреагировали. Я привлекла внимание людей, пытавшихся пролезть мимо Плаща, чье одеяние свисало с запястий до земли, преобразуясь в барьер, нечто вроде изгороди, и мимо самодупликатора с сетью из люминесцентных нитей, соединяющей все созданные им копии себя. Они получили секундную передышку, а секунды значили многое. Люди продолжали барахтаться и терпеть, но меня хватать больше никто не пытался, как и пролезать мимо меня.
Один из Плащей послал своего миньона между линией Плащей и взбешенными водителями. Люди, увидев его, стали пятиться, и благодаря этому просвет шириной в пять – десять футов сохранился.
Неудачная попытка прорваться напугала толпу, и она стала меньше шуметь – как раз достаточно, чтобы я расслышала мегафон. Новый голос. «Ситуация разрешается. Вернитесь к своим машинам, иначе их выкатят с дороги!»
Некоторые ушли сразу же. Другие задержались. Я подумала, что, возможно, они хотят остаться по той же причине, по какой здесь находятся студенты. По тем же причинам, по каким хотели действовать строители.
– Ты окей? – спросил меня кто-то. Высокий, с широкими плечами и узкой талией, в белой броне, которая еще подчеркивала все это – его плечи буквально торчали наружу. Его шлем тоже расширялся кверху, а спереди на нем было изображено мужское лицо, гиперреалистичное, за исключением отсутствия бровей и ресниц, с закрытыми глазами. Костюм преувеличенно подчеркивал пропорции и суставы, и выглядело все так, будто его неправильно собрали.
Но костюм качественный. Изысканный, с художественным вкусом, намекающим, что собрать его воедино помогал хороший мастер.
– В порядке, – ответила я. Отряхнула одежду. – Спасибо.
– Эмоциональные способности нестабильны, – произнес Плащ.
– Это я хорошо знаю.
– Тебе следует быть с ними осторожной в ситуациях, подобных этой. Даже если ты думаешь, что понимаешь эффект, это не всегда просто. Два разных человека могут выдать разные реакции на одно и то же чувство.
– Да. Мне это известно. Я оценила ситуацию.
– Она в курсе, Амвросий, – раздался женский голос.
А.
Я развернулась и посмотрела на мать. Она была от меня не более чем в пятидесяти футах, а я ее даже не заметила. Она была в своем костюме, модифицированном с последнего раза, когда я его видела. Появились некоторые украшения на плечах и перчатках и эмблема на груди, медный узор, украшающий и подчеркивающий швы и границы разных цветов. Свет фар моргал, находя щели в отступающей толпе, подсвечивая диагональные линии и знаки «х», нарушающие сплошную белизну костюма.
– Она была Плащом втрое дольше, чем ты, – сказала Рубака. – Она хороший Плащ.
– Втрое? – переспросил он.
– Ну, не совсем, – ответила она и улыбнулась. – Я твержу себе, что она героиня от рождения. Способности и костюм пришли позже.
– Рубака, это что, твоя дочь? – спросил дупликатор с нитями.
– Одна из, – ответила она.
Дупликатор повернулся к здоровяку в доспехах.
– Амвро, ее группа помогла спасти несколько станций от того дерьма с порталами.
Здоровяк повернул вплавленное в маску лицо с закрытыми глазами в мою сторону. После паузы произнес:
– Спасибо.
– Угу. Жаль, что мы не смогли сделать большего, – ответила я.
– Знакомое чувство, – сказал он. Повернулся к Рубаке. – Я пойду. Присмотришь тут?
– Да. конечно, – ответила она, улыбнувшись, словно там была какая-то шутка.
Может, десять или двадцать лет превосходства.
– Ты нарядная, – произнесла Рубака. – Без костюма сегодня?
– Мне надо кое-где быть, – сказала я.
– Судебное слушание с твоей подругой? – спросила она. Когда я подняла брови, она пояснила: – Я все-таки уделяю тебе внимание, Виктория.
– Я уже опаздываю. Ей нужна поддержка, а если эта пробка кого-то задержит, на ее стороне может оказаться не очень много народу.
– Не убегай, – попросила она. Притронулась к моей руке. – Поговори со мной минутку. Если хочешь, можем поговорить о мелочах, которые ничего не значат. Я скучаю по своей дочери.
Я вздохнула. Обвела взглядом окружающую картину. Заросшее травой поле после прохода нескольких сотен разъяренных водителей превратилось в месиво из грязи и выдернутых растений. Позади нас студенты сопротивлялись тем, кто сообщал им, что пора уже паковать вещи, что они уже донесли свое послание и нет резонов оставаться.
– Ты в костюме, – подметила я. – И в модифицированном.
– Я подхалтуриваю, – сказала она. – Спустя некоторое время после того, как начала работать, я увидела статью о беженцах и о том, как их дети пропадают при переходе. Меня это зацепило. Из-за того, что случилось с твоей тетей Сарой и со мной, а еще из-за того, что я тоже потеряла своих детей, в некотором смысле при переходе.
Я сменила позу, посмотрев на нее предупреждающе.
– Я буду вести себя хорошо, не дергайся. Я не вступила ни в какую команду, но у меня есть связи. Когда я не работаю, я выхожу и делаю что могу, а прямо сейчас я работаю по полдня четыре дня в неделю.
– А что случилось с пропавшими детьми беженцев?
– Боюсь, такого рода работа – не самая моя сильная сторона. Я подменяю отдельных Плащей и присматриваю за их районами, чтобы они могли больше времени уделять расследованию. Они снабжают меня новостями, я пытаюсь следить за событиями и собирать информацию.
– Это твоя сильная сторона.
Она улыбнулась. Притронулась к моему слингу.
– Тебя ранили.
– Там был обнулитель способностей.
– Конечно, – ответила она, добавив к ответу такую же улыбку, какую она недавно подарила Амвросию.
Здесь, в костюме, она намного больше походила на себя.
– Виктория, ты сделала хорошую работу на станции Фенвей, к тому же подсказала людям насчет других станций. Мы были так потрясены после всего этого, – думаю, до сих пор еще пытаемся уложить это в головах. И все же по мере того, как люди осознают, что произошло, я стараюсь дать им знать о роли, которую ты и твоя команда сыграли в смягчении удара.
– Спасибо, – произнесла я тихо. – Ты-то выбралась без потерь?
– Некоторые из моих коллег работали допоздна. Это одна из причин, почему я сейчас работаю по полдня. Мы соберем всё вместе и найдем путь вперед, но это займет неделю или две как минимум.
Я кивнула.
– Виктория, а ты выбралась без потерь? – спросила она. – Твоя команда?
– Более или менее. Мы на самом деле не команда. В основном идем своими путями.
– Твои два друга с судебными слушаниями. Остальные ходят на эти слушания? Сидят снова вместе?
– Да. Вероятно. Где-то в будущем обвинять их будут твои коллеги, да?
– Я в эти дни больше законодатель, чем прокурор. Но нет, я уверена, это будет не кто-то, кого я знаю лично. Но я не к этому вела. Для команды, где каждый идет своими путями, вы, похоже, регулярно движетесь в одном направлении.
Я подняла руку и зацепила большим пальцем слинг – лучший вариант позы «сложить руки», на какой я была способна. И посмотрела на Рубаку нахмуренно.
– Виктория, я не знаю причин распада группы и не собираюсь выяснять, но у меня создалось впечатление, что вы хотите оставаться вместе. Нам нужны герои, и нам нужны герои, которые работают совместно. Правда.
Прекрасно. Мамина лекция.
– Не закатывай на меня глаза, Виктория.
– Я и не закатывала, – ответила я.
– Ты собиралась. Так я права? Есть ли в твоей группе притяжение, которое удерживает вас вместе?
– В какой-то степени, – ответила я.
– Большинство групп естественным образом распадается, несмотря на прикладываемые усилия оставаться вместе. Твоя группа в какой-то степени хочет оставаться вместе, несмотря на собственные старания разделиться. Такого рода связи или узы – редкость, и именно по ним я скучала каждый день на протяжении последних четырех лет.
Я кивнула.
– Могу тебе сказать, что та Виктория, с которой у меня была горячая беседа несколько недель назад, не сохранила бы самообладание в толпе только что.
– Это не особый прогресс, – произнесла я.
– Я его заметила, – возразила она. – Два шага вперед и шаг назад – это бесконечно лучше, чем стоять на месте. Я тебя знаю, и я думаю, что в глубине души ты знаешь, что тебе нужно сделать, чтобы по-настоящему взлететь.
– Кстати об этом, – сказала я. Ее улыбка тут же изменилась. – Мне пора. Я не хочу, чтобы все к ней опоздали. Материнская вдохновляющая речь была… милой.
– Сойдет и «милая». Все-таки я работаю с ограниченной информацией.
– Она действительно была милой, – я нажала на «действительно», и я была искренней. – Просто трудно подобрать слова.
Нелегко выражать чувства словами, когда мы ходим по лезвию. Она прощупывала почву. Я понятия не имела, сознательно или нет. Непохоже было, что у меня в будущем может получиться с ней еще одна беседа, настолько… неагрессивная?
– Виктория, ты сильная, умная, способная и красивая. Ты знаешь, что тебе нужно делать и что хочется делать. По причинам, которыми ты со мной не поделилась, а может, поделилась, но я не сумела понять, ты удерживаешь себя от этого.
– Это уже выходит за рамки вдохновляющей речи и приближается к рамкам… критики.
– Береги свою команду, Виктория. И… береги себя тоже, ты этого заслуживаешь. Старайся, чтобы твои и их дела оставались позитивными, и не делай ошибок, которые сделала я.
Моя мама признает, что делала ошибки?
– Не позволяй всему вот этому прерывать или перекрывать тебя и то, на чем ты должна сосредотачиваться. Могу тебе сказать: это приведет к катастрофе и сожалениям. Окей? Не игнорируй то, что тебе нужно и хочется, например эту твою команду, и не теряй из виду то, что имеет значение, себя. Обещаешь?
Я приподнялась над землей, потому что мне действительно было уже пора.
– Это не команда, правда.
– Как скажешь. И все же береги себя, ставь себя в приоритет. Обещаешь? – ее голос прозвучал резко.
– Конечно. Обещаю, – ответила я.