ЗАТМЕНИЕ Х.1
Она увидела свое отражение в зеркале: свежепостриженные волосы, белые глаза без зрачков, вокруг них немножко теней и туши. Что-то в этом облике испугало ее, и таблетка выпала из непослушных пальцев в раковину, куда текла вода. Она наблюдала, как маленькая белая пилюля угрожающе кружит по спирали вокруг слива, но не проваливается.
Годы уроков научили ее оставаться неподвижной и не действовать импульсивно – это было бы бессмысленно и только сделало бы хуже. Раньше неверное движение рук пробудило бы способность, и тогда не осталось бы ни пилюли, ни раковины, ни примыкающего куска стены. Подобное происходило уже так долго, что впечаталось в нее, стало новым инстинктом, который перенесся через смерть и воскрешение.
Сейчас это было бесполезно по иным причинам. Руки ее не слушались.
От одних оков к другим; и еще другие ожидали своего шанса наложиться и дополнить имеющиеся. Это расстраивало, а расстраиваться было опасно. Все неправильное угрожало толкнуть ее за край; она могла услышать песню, запомнившуюся когда-то, или кто-нибудь мог сказать что-то не то, или просто шальная мысль могла мелькнуть в голове – и ее настроение унеслось бы прочь. Подобно припаркованной на склоне холма машине, у которой вдруг отказали тормоза, оно набрало бы скорость и либо само разбилось бы, либо столкнулось бы с другими. Результат – неудача, травмы или смерть.
Она смотрела, как таблетка кружится и танцует в водовороте, и изо всех сил старалась сохранять концентрацию. Она сделала базовую вещь: потянулась к обнадеживающему. Ее запрут в камеру, и эта нестабильная она станет проблемой других. Отчасти. Обнадеживает.
Она может убить всех, кто здесь есть, если захочет. Обнадеживает. Она не хочет, но это вариант на самый крайний случай.
Другие скоро прибудут. Кензи придет рано, потому что она всегда приходит рано. Обнадеживает.
«Мои волосы хорошо выглядят», – подумала она. Пальцами левой, более функциональной руки она поправила прядь на лбу. Обнадеживает.
Это помогло ей центрироваться. Все эти вещи помогли.
Все эти вещи ужасали ее, хотя и в очень разном смысле. Достаточно было того, что она брала те мелкие детали, какие могла, и отворачивала свое сознание прочь, фокусируя взгляд на маленькой белой пилюле, крутящейся вокруг слива, отказывающейся нырять. Она хотела, чтобы пилюля каким-то образом выжила, вопреки всем шансам. И в то же время она хотела, чтобы пилюля упала, хотела посмотреть, заметит ли, что именно ее наконец-то приговорит.
– Эй, – произнес мужчина позади нее.
Эшли неотрывно смотрела на таблетку, как она крутится, погружается, всплывает. Растворится ли она до того, как упадет?
– Не вынуждайте меня доставать оружие.
Эшли отвернулась от раковины. Мужчина в форме Патруля стоял в дверях женского туалета, держа одну руку на пистолете у бедра, вторую – на ремне, подняв большой палец и почесывая им живот. Лет двадцати пяти, довольно брутального вида. Крупный, в нем сочетались высокий рост, жирок и мускулы – все вместе устрашило бы ее, если бы она не знала уже, как мало значит «крупность».
– Я не могу позволить вам иметь это при себе.
Ей пришлось кинуть взгляд, чтобы понять, о чем он говорит. Флакон таблеток с рецептом? Нет. Стеклянная бутылка с проволочкой, обернутой вокруг нее и удерживающей резиновую пробку в горлышке. Снаружи бутылку охватывали резиновые кольца, чтобы ее удобнее было держать.
– Это оружие, если вы захотите применить ее как оружие.
Эшли была уязвлена. Она улыбнулась собеседнику своей лучшей холодной улыбкой.
– Я сама оружие, если захочу этого.
– Не смешно.
– Да, – согласилась Эшли, удерживая улыбку.
Он убрал руку с оружия, чтобы ткнуть пальцем, словно верил почему-то, что это выглядит более угрожающе.
– Уберите бутылку.
Эшли толкнула тыльной стороной ладони стоящую на краю раковины бутылку, скинув ее в пластмассовое ведро с туалетным ершиком. Бутылка яростно затряслась в своей новой тюрьме, угрожая опрокинуть ведро.
– В этом не было необходимости, – сказал патрульный. Женщина, стоящая позади него в коридоре, что-то произнесла, и он, подняв палец, что-то ей ответил – Эшли не стала утруждать себя и слушать, что именно.
«Не люблю людей, которые пытаются всюду давить своей властью», – подумала она. Это не была не та музыка, не та фраза или не та мысль, вспыхнувшая в сознании, но нечто подобное.
Это как будто невидимая рука подбрасывала монетку. Орел – все нормально. Фраза произнесена.
Решка – она скажет что-то вроде того, что намеревалась, но это будет неправильно в таком смысле, какой станет ей ясен лишь впоследствии. После этого будет подброшена еще одна невидимая монетка, чтобы определить, сможет ли она на этим остановиться.
Невидимая монетка летела, пока голова Эшли двигалась, деревянно из-за перевозбуждения; шея и челюсть тоже были напряжены.
Пилюли в раковине уже не было. Эшли упустила момент, когда она провалилась. Пилюли, предположительно, помогали с подбросом монетки, но сейчас это был чисто негативный фактор, изменяющий траекторию монетки плохим образом.
Эшли услышала в коридоре голос Кензи, болтающей с кем-то, и улыбнулась.
Монетка приземлилась. Патрульный закончил говорить с женщиной, которая хотела в туалет. Кран содрогнулся, когда Эшли с силой опустила рычаг, перекрыв воду. Ее челюсть была так напряжена, что сустав щелкнул, когда Эшли заставила себя открыть рот таким движением, будто зевала. Она поднесла флакон с выписанными ей таблетками ко рту и запрокинула его.
– Эй! – рявкнул патрульный у двери.
Она опустила флакон и снова повернулась в сторону своего конвоира. Поймала одну таблетку губами и удержала. Остальные попадали обратно во флакон.
– Никаких игр, – велел патрульный.
Эшли покачала головой.
– Быстрей.
Она кивнула и поймала таблетку языком. Набрала в рот слюны и проглотила таблетку, не запивая. Легче, чем пользуясь руками. Она закрыла флакон с таблетками и кинула его в карман.
– Мне нужна будет бутылка воды, – сказала она, проводя тыльной стороной ладони по переду платья. – Это можно, да? Мне пришлось бы быть очень креативной, чтобы убить кого-то пластиковой бутылкой.
– Вы ведете себя так, будто думаете, что это смешно? Обойдетесь. Давайте, выходите.
Эшли вышла из ванной. Патрульный, отвечающий за нее, удостоверился, что люди держатся от нее на должном удалении, минимум пятнадцать футов. Она шла, сцепив руки перед собой. Держась прямо, она вошла в коридор.
Кензи сидела на скамье у стены рядом с адвокатом, которого назначили для Эшли. Эшли не утрудила себя запоминанием его имени. Больше никого из команды не было.
Адвокат и Кензи прекратили разговор, увидев Эшли.
– Эш! – поприветствовала ее Кензи. – Я и такие твои волосы обожаю. И платье тоже, ты вернулась к черному? Ты не стала ловить Викторию на ее предложении взять что-нибудь из ее?
– Хм. Похоже, с ситуациями вроде нынешней легче справляться, когда я в своем обычном образе.
Эта фраза могла послужить ответом и на вопрос о платье, и на утверждение о волосах.
– Ты выглядишь потрясающе, не переживай, – сообщила Кензи. – И я думаю, ты отлично справишься. У меня хорошее предчувствие.
На лице ее при этих словах не было улыбки, большие глаза сияли искренностью. Эшли протянула руку, чтобы положить ее на голову Кензи. Рука была неподатливая, больше как рука куклы, чем ее собственная, так что коснулись лишь кончики пальцев и подушечка ладони.
– Эй, – одернул ее патрульный, стоящий неподалеку. – Никаких контактов.
– Сам эй, – огрызнулась Кензи. – Всё в порядке, и мы в порядке. Нет никаких правил, и я видела уйму людей, которых тут слушали по очереди, и никому из них не приходилось где-то ждать.
Патрульный нахмурился.
– Заключенная Стиллонс, двигайтесь. Достаточно общения, и мы должны ждать где-то в стороне от людей.
– Я… – вмешался адвокат Эшли. Кинул взгляд на подзащитную. – Я хотел бы уделить минуту своей клиентке и свидетельнице, дающей показания о ее личности.
Патрульный втянул воздух и надулся.
Большие люди могут быть такими мелкими.
– Будьте добры, – добавил адвокат.
Патрульный развернулся и направился на другую сторону коридора. Вероятно, он оставался достаточно близко, чтобы подслушать, если бы ему захотелось.
Кензи положила руку на руку Эшли, которая по-прежнему была на ее голове. Вес и давление ладони Кензи помогли Эшли распрямить свою.
Эшли посмотрела на адвоката, и тот отвел глаза.
Не отворачиваясь, Эшли произнесла:
– Кенз. Не поможешь мне кое с чем?
– С чем угодно, – ответила Кензи, подняв голову (та двинулась под рукой Эшли).
– Можешь принести бутылку воды из автомата?
– В горле пересохло, да? – спросила Кензи, вскакивая на ноги.
– Позже пересохнет. Хочу, чтобы у меня что-нибудь было, пока я в зале суда.
– Нет проблем, – ответила Кензи, глаза которой загорелись. Она развернулась идти.
– Вот, – произнес адвокат, со звяканьем извлекая из кармана несколько монет. Кензи уже успела отойти на три шага, и ей пришлось вернуться, взять мелочь, а потом снова направиться туда же.
– Себе тоже чего-нибудь возьми, – обратился ей вслед адвокат.
Кензи не обернулась, но ее шаг обрел упругость.
Эшли села на скамью.
– Есть ли у вас какие-то вопросы, пока мы не зашли в зал? – спросил адвокат. – У нас есть… пять минут. Мы можем обсудить все, что вам нужно.
– Она вам что-нибудь сказала или передала?
Адвокат, казалось, был потрясен, и он не ответил сразу же.
– Покажите мне. Скажите.
– Я не знаю.
– Сейчас же. У нас мало времени, она скоро вернется.
Мужчина потянулся к сумке рядом с собой и достал планшет. На экране уже было видео – последнее, что на нем просматривали.
Ракурс был скошен, как у видео, которые они проецировали на стены своей штаб-квартиры. Борзый Бык, Дева, Гвоздезубка, Лишенная Любви…
Сцена с теми же персонажами на краю лагеря «Падших».
Когда события на экране разошлись с действительностью – Борзый Бык атаковал, он был более агрессивным, удар произошел в процессе этой атаки, – Эшли, хоть и ожидала, что они разойдутся, все же в первую очередь усомнилась в собственных воспоминаниях; логика и предвидение включились мгновением позже.
Не помогало и то, что она была в отключке, когда произошло то, что произошло. Реальность такая эфемерная.
– Удалите. Это не то, что случилось на самом деле.
– Она предупредила, что вы так скажете. И что вы по какой-то причине хотите сесть в тюрьму, н это не в ваших интересах.
– Я не хочу, – ответила она. – Но, возможно, мне это нужно, и, возможно, это в моих интересах. Посмотрим. Удалите это видео, или я отберу у вас планшет, и вы останетесь без планшета. И не позволяйте ей показывать вам копию, которая есть на ее компьютере.
– Я удалю.
Эшли позволила своей голове откинуться назад, до контакта со стеной.
Кензи стало слышно еще до того, как стало видно. Она вернулась вместе с Викторией, и они обе несли что-то из торгового автомата в каждой свободной руке. Виктория принарядилась лучше, чем для слушания Рейна, больше позаботилась о волосах, не заплетенных на этот раз в косу, надела топ с кружевной лентой поверх грудей, черные брюки без боковых карманов и симпатичные ботинки – те, которые она носила с костюмом, но без золотых деталей.
«Кем бы я стала, не будь у меня способностей? Будь я рождена в других условиях? Была бы я сейчас похожа на Викторию?»
– Была проблема с трафиком, кое-кто устроил полную остановку трафика через город на полчаса, – объяснила Виктория. – Другие уже едут, но им придется пробираться внутрь уже после начала.
– Спасибо, что дала знать, – поблагодарила Эшли. Она взяла протянутую Кензи бутылочку.
– Я ослабила пробку, – сообщила Кензи.
Дверь открылась.
– Армстронг тоже будет, но у него есть другие обязательства, которых он не может избежать. Он появится в районе перерыва или после него. Суд знает.
Вернулся здоровяк в униформе, вид у него был самодовольный. Эшли сомкнула непослушные пальцы вокруг пластиковой бутылочки с водой, и пластик затрещал.
☽
Эшли впилась пальцами в собственные руки выше локтей.
Хороших дней больше не было. Были плохие дни, и были дни, когда она страшилась плохих дней.
Сегодня был плохой день.
– Сука. Выставляешь меня кретином перед моими друзьями?!
Его кулак вылетел вперед. Он схватил мать Эшли за волосы, и она съежилась от страха, сжав руки перед грудью.
– Ну давай! Повтори-ка. Или, когда мы одни, ты уже не такая борзая? Повтори!
– Пожалуйста, – вымолвила мать Эшли. – Прости.
– Давай! – рявкнул он прямо в ухо матери Эшли, выкрутив ей волосы. Ладони Эшли провернулись вокруг бицепсов, сжав их еще сильнее.
– Окей, окей, – сказала мать Эшли. – Уилл, давай… давай отправим Эшли в кровать, окей? Ей незачем быть здесь, она напугана. И потом поговорим, окей? Можем поговорить обо всем, о чем хочешь. Я скажу все, что хочешь.
– Все, что хочешь, все, что хочешь! Окей! Окей! – передразнил ее отец Эшли, по-прежнему так громко, что Эшли вздрагивала при каждом слове. Маме наверняка приходилось еще хуже – его рот был почти что прижат к ее уху.
– Пожалуйста, – снова сказала мама.
– Пожалуйста. Ты даже говорить нормально не можешь. Сидишь тут и строишь из себя умную. Ты сидела, когда они ржали надо мной, и лыбилась этой твоей идиотской гребаной ухмылкой, как корова с запором!
Папа толкнул маму, и та, отлетев, ударилась о книжный стеллаж. Там на полках было больше бумаг и папок, чем книг, и все это взлетело в воздух.
– Перестань, – произнесла Эшли тихо.
– Ты вообще в курсе, что мне завтра на работу? Ты же знаешь, они наверняка это припомнят.
Мать Эшли встала, качнулась и пошла прямо к дочери. Отец стоял к ним спиной.
Она подтолкнула Эшли в сторону задней двери, и по тому, как она укрывала ее своим телом, Эшли могла почувствовать, хоть и не увидеть, что надвигается.
Больше насилия. Больше битья. Больше сбитых вещей, на этот раз в столовой. Эшли издала звук, какой издают маленькие дети. Ей было тринадцать – ей не полагалось издавать такие звуки.
– Заткнись, – велел папа, указывая на нее. – Не двигайся. Ты тоже должна это знать. Научись уважению.
Он пнул маму – раз, другой, третий.
– Из-за названия гребаной книжки, – произнес он.
Четвертый пинок он нацелил ей в лицо. Обычно он ее по лицу не бил.
– Стой, – сказала Эшли, даже не осознавая, что говорит это.
– Ты можешь молчать, – произнес он. И снова пнул. – У тебя нет права голоса, пока ты ничего не приносишь в дом. Я хожу на работу, я зарабатываю, я делаю почти всю работу по дому, потому что эта тупица…
Пинок. Эшли дернулась, как и мама.
– …слишком косорукая, чтобы что-то делать как надо.
Пинки продолжались, и Эшли ощутила, как ее все сильнее охватывает ужас.
Эшли смотрела, затем откарабкалась в сторону. Добравшись до камина в гостиной, где повсюду были раскиданы вещи, она схватилась за первую рукоятку, которую нащупала. Это была лопатка для золы. Она отбросила ее, услышала приближение папы и схватила кочергу, Г-образную железяку с заостренным концом.
Она развернулась, держа кочергу наготове. Сжала зубы и произнесла, пытаясь говорить уверенно (но ей не удалось):
– Прекрати.
Он подошел и остановился аккурат за пределами досягаемости кочерги.
– Не глупи.
Он шагнул вперед, и она среагировала на движение, махнув кочергой. Но он ее обманул, остановившись на полушаге. Она попыталась махнуть в обратную сторону, но получилось слишком медленно, слишком поздно. Она ударила его, но это ничего не дало.
А потом он поймал кочергу и вырвал ее из рук Эшли.
Его руки схватили ее за волосы. Она отбивалась, царапалась, пиналась, дергалась, пока не стало казаться, что вот-вот у нее волосы оторвутся. Она делала все, что могла, но как будто вовсе ничего не делала. Она ударила, и он поймал ее кулак и сжал его пальцами с такой силой, что у нее колени подогнулись.
Он был выше, как все с его стороны семьи. Он был сильнее.
У Эшли не было ничего.
Он подвинул ее голову, как ему было удобнее, потом выпустил ее руку и ударил Эшли по лицу. Издав еще один младенческий звук, она рухнула на диван. Она ненавидела все это, ненавидела, что ей хотелось свернуться калачиком и издавать только такие звуки. Ненавидела, что это тоже ни к чему не приведет.
Он наклонился и поднял кочергу. Эшли смотрела, пытаясь проглотить слюну и найти в себе воздух, чтобы заговорить.
– Впервые мне пришлось поднять на тебя руку, Эш, – произнес он, и голос его прозвучал так печально. – Ты меня взбесила, когда исцарапала.
Она стиснула зубы. Попыталась встать и зашаталась.
– Ты меня взбесила!
Снова крик, полный боли. Эшли рухнула обратно на пол.
– Надеюсь, ты поумнеешь, и это больше не повторится? – спросил он. – Отвечай! Не молчи на меня, как она.
– Не знаю, – проговорила она. Там, где он тянул ее за волосы, сильно болело. Мама почти не шевелилась, и от этой картины болело еще сильнее.
– Это не ответ, Эш, – сказал папа. – Давай же. Я сейчас кого-то ударю этой штукой. Кого? Тебя или ее?
Он шлепнул кочергой по ладони.
Эшли ничего не изменила к лучшему.
– Давай же! – проорал он.
Она зажмурилась, и все стало холодным.
Она открыла глаза, и они открылись за пределы ее глаз и продолжали открываться.
Она увидела пустоту, разорение, разрушение… миску с хлопьями, плавающую в молоке, но без молока. «Хлопья» были какими-то фигурками, которые она не могла постичь, потому что они как будто простирались в бесконечность.
Она смогла отстраниться и осознала, что мыслит на слишком маленьком масштабе.
Она мыслила, как человек, а чтобы постичь это, ей требовалось оглядеть нечто намного большее.
Сфера, треснутая, как яйцо, и растрескивающаяся все больше, всё как в замедленном кино, и трещины сияли энергией. Ее сознание нависало над этим всем.
Каким бы ни было это медленным, едва она осознала, что видит перед собой планету, время подхватилось, и все задвигалось быстро. Планета обратилась в пыль и обломки, и не осталось ничего.
Она закрыла глаза, так что они снова уместились в глазницах. Все ушло, кроме… кроме той энергии, которую она видела и чувствовала.
Эшли почти что могла удержать ее в руках.
Она подняла голову и посмотрела на отца так же, как когда держала кочергу. Теперь у него было оружие, и он приближался. Он произнес что-то, но она ничего не услышала.
Он что-то прокричал, и она, прежде чем успела осознать, что делает, выбросила руки вперед, и энергия высвободилась, потекла в ладони.
Ту ладонь, которую отец сдавил, свело судорогой, когда энергия пробежала через каждое поврежденное место, и Эшли даже показалось, что сейчас ее кисть развалится на части. Вырвалась тьма, громко и хаотично, и вместе с болью в руке что-то разлетелось по сторонам, ударив по камину. Сила отдачи сбила Эшли с ног, отбросив на столик рядом с диваном.
Но достаточно много энергии попало в отца. Она ударила в живот, в таз, в ноги, в пол, в руку с кочергой и в саму кочергу. Она выкрутила прочь все, к чему прикоснулась, и кусочки отца разлетелись по гостиной, а некоторые достали до столовой. Ошметки отца заляпали мать. Другие ошметки заляпали ее саму.
Его верхняя половина упала. Челюсть двигалась, но глаза нет.
Она смотрела на него.
Внутри нее все ощущалось таким холодным. Все казалось нереальным. Мясистые кусочки папы вытекали из его грудной клетки. Многие половицы выдрало и разбило, и кровавые сгустки стекали в образовавшиеся дыры.
Кровавые сгустки стекали и с Эшли. Она стерла один ладонью, и что-то щелкнуло через все пальцы, от мизинца до большого. Энергия ударила ее по голове, громко и ослепляюще.
Волосы взметнулись и осели. Белая прядь упала на лицо, и Эшли не посмела прикоснуться к ней, а то вдруг повторится то же самое.
– Эшли, – раздался голос матери. – Не смотри. Пожалуйста. Не смотри, просто подойди ко мне, окей, родная?
Эшли казалось, что она вот-вот описается. В какой-то момент она почувствовала, будто падает, словно не способна стоять прямо. В следующие моменты ей пришлось убеждать себя, что она лежит на столике рядом с диваном. Даже не стоИт.
– Мне очень больно, родная. Помоги мне, и мы поможем тебе.
Эшли попыталась пошевелиться. При каждом движении кистей она ощущала напряжение в руках, словно натягивались резиновые ленты. Она остановилась.
– Эшлет, – произнесла мать. Так она звала Эшли, когда та была совсем маленькой.
Удвоив усилия, Эшли привела-таки себя в стоячее положение. У нее болело сбоку лица, рука, скальп. Она двигалась, как только могла, избегая лишних движений кистями, сжав их в кулаки. Предплечьем она оперлась о подлокотник дивана.
Ей пришлось сделать большой крюк, обходя дыру в полу и куски папы.
Она едва не поскользнулась на кровавом мазке, и тогда вот это ощущение под ногой вдруг сделало все очень реальным. Колени подогнулись, и она упала на пол. Как только ладони прижались к половицам, напряжение затанцевало в них и в руках.
– Все хорошо, – сказала мать.
Эшли молча кивнула. Она была благодарна за эти два слова.
– Иди ко мне, – попросила мать. – Дай на тебя посмотреть.
Эшли поползла в ее сторону. Лицо матери было едва узнаваемо, но его выражение было совсем маминым.
– Какие же они необычные! – сказала мама, коснувшись волос Эшли там, где они стали белыми.
– Мам, – выдавила Эшли. Она снова говорила тоном маленького ребенка, и теперь ей было на это наплевать.
– Шшш, Эшлет. Всё окей. Окей?
Недавнее передразнивание отца зазвенело у нее в ушах, да так явственно, что ей пришлось оглянуться, на месте ли он.
Видеть эта мешанину было… было не лучше, чем если бы она увидела, как он над ней нависает.
– Шшш, – повторила мама. – Сейчас ты принесешь телефон, окей? Мы позовем на помощь.
Эшли замотала головой.
– Мы вызовем мне «скорую», окей, потому что, кажется, я не могу встать. У меня болит нога. Потом мы позвоним в полицию, и мы объясним…
– Нет, – перебила Эшли. – Нет!
– Всё окей, Эшлет. Это не твоя вина. Мы объясним, и они во всем разберутся.
– Нет, – грустно сказала Эшли. – От копов одни проблемы. Они хотят тебя забрать. Папа так говорит.
– Эшлет, Эшли, шшш. Всё окей, – произнесла мать, потянувшись к рукам Эшли.
Мамины пальцы прикоснулись к ладоням Эшли. Один из пальцев шевельнулся, и Эшли ощутила щелчок. Поток вихрящегося ничто хлынул с такой силой, что Эшли отбросило назад. Она упала в неудобную позу, с раненой рукой под телом, и сила рванулась вновь, погладив ее, как ветерок, и разбив пол под ней.
Текли минуты, когда она боялась шевелиться, боялась смотреть. По улице проехала машина. Потом все стихло.
Вдох, выдох, вдох, выдох – на локтях и предплечьях она поднялась по той части пола, которая под ней разломалась. К столовой она держалась спиной.
Звуки в доме были только от сломанных вещей, которые ломались дальше, и от самой Эшли.
Ее комната располагалась в дальнем углу дома. Но чувство было такое, будет это не ее комната, будто все вещи – поддельные копии того, что было ее. Осторожно, медленно и настойчиво она собрала все, что ей понадобится. Одежда для теплой и холодной погоды. Запасная пара туфель. Носки. Личные вещи. Все это отправилось в ее школьную сумку.
Время от времени тьма искрилась вокруг и сквозь ее пальцы. Иногда она танцевала вверх по руке до самого локтя. Иногда собиралась в какие-то фигуры перед пальцами, то в считаных дюймах от них, то вытягиваясь на десяток футов. Время от времени отдельные места в комнате обдирались или разрушались. От этого комната лишь воспринималась как еще более фальшивая.
Эшли отправилась в ванную. Мыло, крем от акне, тампон, зубная щетка, расчё-…
Способность выстрелила, когда ее пальцы сомкнулись на расческе. Она врезалась в шкафчик с аптечкой, в стену, в часть комнаты Эшли. Аннигилировала участок трубы, проходящей в стене, и достала до проводки. Вода хлынула наружу, электричество вспыхнуло – страшная комбинация.
На глаз, электричество сохранялось недолго, но Эшли не была уверена.
Она ни в чем не была уверена. Все было страшным. Часть собранных ею туалетных принадлежностей попадала в раковину. Она не осмелилась взять их оттуда. Она найдет другой способ раздобыть зубную щетку и мыло.
Она вернулась к себе в комнату. Сумка. Любимая одежда. Предметы первой необходимости. Когда она перекинула ремень сумки через плечо, вспыхнула способность. Ремень порвался.
Она смотрела на упавшую на пол сумку, и ее сердце колотилось.
Она попыталась еще раз, перекинула через плечо единственный оставшийся ремень. Выходить через главный вход было нельзя. Опасно. Ее увидят.
Проходя через дом, Эшли почувствовала запах дыма. В заднюю комнату. Мимо столовой, где валялись останки обеденного стола.
Мимо того, что осталось от мамы, на газон за домом. Она не посмела надеть туфли, поэтому бежала босиком.
Чем дальше она уходила от дома, тем темнее становилось.
☽
Когда она открыла глаза, в комнате было темно.
– Как дела? – спросила Джессика.
У Эшли пересохло в горле. Она потянулась к своей бутылочке с водой, сперва ведя руку очень осторожно, лишь потом осознав, что это не обязательно.
Прежде чем ответить, она попила. Джессика стояла и возилась с выключателем света и с жалюзи.
– Хочешь еще воды?
Эшли кивнула.
Джессика взяла бутылочку и пошла с ней к раковине в углу кабинета.
– Твоя жажда из-за того, что ты испытала во сне? Стресс?
– Лекарства.
– Конечно же. Прошло совсем немного времени, мы подождем еще, посмотрим.
Джессика вернулась с бутылочкой. Эшли отпила еще, потом отставила бутылочку в сторону.
– Я… не в порядке, – ответила Эшли на первый вопрос. – Прямо сейчас все ощущается раздерганным, и мне трудно рассортировать это в голове. Воспоминания и настоящее время. Что когда произошло, и что…
Она смолкла. Она чувствовала усталость, а вести себя устало перед другими людьми она не любила.
Джессика не стала заканчивать фразу или подталкивать Эшли это сделать. Она не торопясь села, поправила прическу, собралась с мыслями.
– Что когда произошло, и что мое, а что не мое, – договорила Эшли.
– Это был эксперимент. Некоторые люди со способностями докладывают об успехе, другие страдают. Реакция уникальна для каждого индивидуума и способности, дело не в тебе конкретно. Я думала, что попытаться стоит.
Эшли кивнула.
Джессика добавила:
– Это не моя сфера деятельности, и, если ты захочешь продолжить, я порекомендую, чтобы мы обратились к кому-то еще. Если тебе неприятно как-либо продолжать, это более чем понятно. Дезориентация не выглядит позитивно.
– Это казалось более реальным, чем эта комната.
– Паралюдям свойственны необычные взаимоотношения с лекарственными препаратами, как законными, так и нет; мы с тобой говорили об этом перед тем, как начать твой график…
– Да.
– Также у них бывают необычные реакции на сны и другие подобные явления. В этом случае, если мы проведем тебя через близкое к сну состояние, где твое сознание может блуждать, не исключено, что ты подключишься к тем вещам, какие испытали другие.
– Кто другие?
– Имен назвать я, конечно же, не могу, но в научной литературе фигурируют люди со способностями, которые не спят вообще, но могут грезить наяву, потому что сознание все равно стремится разложить все по полочкам. Это раскладывание очень важно. Люди со способностями к восприятию иногда нуждаются в грезах, чтобы освежиться и понять, что видят они, отдельно от того, что видит их способность. Иногда Механикам приходится заглядывать в свои сны в поисках вдохновения. Практически каждый парачеловек сообщает, что ему снятся сны, отличные от тех, что были до триггера, если он вообще запоминает свои сны. Часто сны описываются как более четкие, более возбуждающие, более осмысленные или, это общая черта, с сильным акцентом на воспоминания.
Эшли откинулась на спинку.
– А люди об этом знают?
– В определенных кругах. Это горячо оспаривается, и жизнь нам отнюдь не облегчает псевдонаука и то, какими запутанными и различными могут быть паралюди.
– Запутанными, – повторила Эшли. – Самый любезный способ высказать это, какой мне приходит в голову.
Джессика улыбнулась, после чего продолжила:
– Сны – это то, с помощью чего люди без способностей рассортировывают свое бессознательное, и мы полагаем, что это пространство и инструмент, с помощью которого люди со способностями иногда рассортировывают бессознательную сторону способностей. Лично я задаюсь вопросом: быть может, акцент на жизни и воспоминаниях свойственен тем, кто обладают и паралюдской, и гражданской личностями, и он позволяет им разбираться с той частью личности, которой они пренебрегают?
– За прошедшие годы я говорила с огромным количеством имбецилов. Почему потребовался конец света, чтобы я смогла найти хоть кого-то, кто говорит осмысленные вещи?
– Если это комплимент, то я польщена. Могу тебе сказать, что ОПП долгое время хотел привлечь тебя на свою сторону, и если бы ты согласилась, то, возможно, встречалась бы с такими дискуссиями чаще. Ответы, компания, вещи вроде твоих рук.
«Твои руки», – подумала Эшли. Это были не ее руки.
– Однако я хочу указать, что тебе следует тщательно подбирать слова, когда ты поднимаешь тему конца света. Прошел всего год, Эшли, и боль у людей еще не ушла.
– Игнорировать, что это произошло, чертовски трудно.
– Люди будут пытаться, – сказала Джессика. – И это нормально, что они ищут и находят способы справляться, какими бы хлипкими ни казались их резоны на первый взгляд. Люди сойдут с ума, если примут произошедшее в лоб.
– Потому что они слабые.
– Давай не будем застревать в повторах того, что уже обсуждали на первой и второй сессиях, – предложила Джессика.
Эшли пожала плечами.
– Справедливо.
– Возвращаясь к теме нашего подхода: ты можешь решить, хочешь ли продолжить исследования, частично или полностью, и даже выбрать ключевые вещи, на чем сосредоточиться, и сохранить это на какой-нибудь дождливый день, когда ты будешь не в настроении для обычной сессии.
Эшли глянула на блокнот рядом с Джессикой. Та развернула его, чтобы было легче читать.
Конспективно, но та самая сцена. Дом, папа, мама, бегство. Эшли отвернулась.
– Я хочу продолжить. Это проясняет многое, – произнесла она.
– Хочешь продолжать? Окей. Я посмотрю более углубленно, подчитаю сама или поищу кого-нибудь, кто на этом специализируется. В обоих направлениях ничего не могу обещать.
– Пожалуйста, – сказала Эшли. Слово прозвучало чужеродно, неприятно всколыхнуло воспоминания, слишком остро царапающие сознание.
– Может быть, ты хочешь в процессе продвижения вперед сосредоточиться на чем-то конкретном? Ты говорила о прояснении.
Эшли потянулась под свои длинные волосы, чтобы потереть шею.
– Это, да. И еще я хочу выкопать моменты, которыми я гордилась. Успехи.
– Хорошее направление. Счастливые воспоминания?
– Не счастливые, нет. И не несчастливые. Когда Рили меня заново собрала, она выбрала время и место, куда вернуться.
– Она так сделала, да.
Эшли встала и зашагала взад-вперед. Джессика смотрела чуть настороженно, она отсела назад, чтобы лучше видеть, как Эшли проходит то перед диваном, то за.
– Вырази словами свои мысли, – попросила Джессика. – Мы можем очертить цели, которые ты хочешь поставить, и, если они конструктивные, мы сможем преследовать эти цели.
– Не я, какой была, когда умерла, а я, какой была на пике. Слишком многое из этого затерялось в тумане – так не пойдет, плохо для стартовой точки.
Насчет остального Эшли придержала язык. У нее на уме было нечто большее, но, если она расскажет это Джессике, та откажется помогать.
☽
Эдикт постучала по стеклу и легонько махнула рукой Шандре, которая сидела на ресепшен, зарывшись в бумаги. Шандра улыбнулась и помахала в ответ, после чего одними губами произнесла что-то. Жаловалась на отсутствие кофе или пончиков. Была ее очередь.
Эдикт зашагала спиной вперед, постукивая по своему запястью там, где в норме были бы часы.
Она проходила мимо мужчин и женщин в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти. Люди кидали на нее взгляды, некоторые улыбались. Некоторые из них любили пошутить или поприкалываться, но сегодня держались тихо – возможно, потому что она выглядела серьезной. Она очень сильно надеялась, что они держались тихо не потому, что знали, что происходит.
Неуютно было находиться в костюме в таком месте, как это, где практически все – обычные правительственные чиновники. Когда всё пересматривали, она спорила, предлагая сделать костюм поскромнее, но ОПП прицепился к тому, что она стремится сделать его слишком уж поскромнее. Они сошлись на нелегком компромиссе: она носила костюм, включающий в себя куртку с капюшоном, визор и жилет с ее эмблемой – стилизованным восклицательным знаком. Та же эмблема красовалась на плечах и спине куртки.
Здесь Плащей не очень-то привечали, и все равно она бывала в этом месте каждое утро. Это стало ее рутиной, однако не воспринималось как рутина. Эдикт сдавала Шило[1] в детский сад, переодевалась в костюм и направлялась в ратушу; раз в два дня она прихватывала с собой закуски и кофе, которыми делилась с Шандрой. В половине случаев там же оказывался Законопослушник. Во второй половине случаев он уже был на улицах и делал свое дело, чтобы освободить себе побольше времени ближе к вечеру. Они получали свои маршрутные листы, обычно менялись друг с другом задачами, чтобы получить те, которые каждый предпочитал, и расходились каждый в свою сторону.
Сегодня утром было некогда. Эдикт шла быстрым шагом, то и дело проверяя телефон. Новых ответов не поступало. Одной рукой она написала и отправила сообщение дочери соседа. В случае каких-то проблем девушка сможет забрать Шило на пути из школы и присмотреть за ним после.
В худшем случае Эдикт дернет свою тетю, чтобы та понянчилась с ребенком ночью. Она вздрогнула от этой перспективы и от мысли о вопросах, которые это может породить. Когда-нибудь тетя сложит два и два.
Законопослушник стоял в коридоре рядом с кабинетом. В городе жили двадцать пять тысяч человек и три Плаща. ОПП присутствовал, но это присутствие сводилось к тому, что два из трех Плащей щеголяли крылатым щитом ОПП на рукавах в придачу к собственным эмблемам, плюс аналогичная эмблема была на стеклянной двери кабинете на один стол, плюс одинокий сотрудник, который сидел в этом кабинете и занимался координацией. Его звали Арон.
Когда Эдикт приблизилась, Законопослушник приложил палец к губам.
Эдикт взяла телефон с пояса и послала Законопослушнику сообщение.
Эдикт: Что случилось?
Ответ пришел быстро.
Законопослушник: Бостон на проводе.
Не особо удивительно. Бостон сейчас бурлил. Множество арестов. Они предвидели звонок с просьбой отправиться туда и помочь с какой-нибудь из трудных задач.
Арон вел себя не так, как если бы сейчас был именно такой звонок. Он, похоже, был в стрессе.
Законопослушник печатал еще.
Законопослушник: Дерьмо льется рекой. Посторонние, гастролеры, новые игроки, старые игроки. Бласто и Гнилая, Затерянный сад, какой-то гнусный кукловод, та буйная злодейская группа. Почти все.
Брови Эдикт поднялись выше края визора.
Законопослушник сделал паузу, нахмурился. Глянул, что делает Арон, потом отвел Эдикт чуть подальше.
– Ты проверила вчера вечером нашу занозу? – шепотом спросил он.
– В последнюю очередь, – ответила Эдикт. – У меня предложение: мы можем устроить еще одну доставку продуктов по ошибочному адресу. Чтобы ей было что есть и она была в лучшем настроении. Очень она беспокойная.
– Я видел ту записку, да, – сказал Законопослушник и смолк.
– Нам надо переправить ее куда-нибудь получше. Армстронг шумел насчет того, чтобы снова прощупать почву. Посмотреть, пойдет ли она на контакт.
– Армстронг сейчас охеренно занят Бостоном, который выворачивается наизнанку. Не знаю, что они там делали, но оно выстрелило в них же, и больно.
– Вот дерьмо. Я очень не хочу, чтобы меня утянули в Бостон подменять тамошних Плащей. Что я буду делать с малышом?
– Что-нибудь придумаешь. Я спросил о Деве потому, что было бы реально здорово знать, где она, если и когда нам придется покинуть город.
– Она что, исчезла?
– Ночью я патрулировал, пытаясь войти в распорядок многофазного сна, и ее не было дома. Я ее не нашел.
– Черт. Но кто вообще мог ей сообщить?
Открылась дверь кабинета. Вышел Арон.
– Мы едем в Бостон? – спросил Законопослушник.
– Боюсь, что так, – ответил Арон. – Эдикт, когда в последний раз ты видела Деву?
– Вчера вечером, в полдесятого, может, в десять? Это есть в моем отчете.
– Это последний раз, когда ее видели, – сообщил Арон. – Кого-то похожего видели в автобусе. Это означает, что на станции были невнимательны. Мы с уверенностью не знаем.
– Кто мог ей сообщить? – снова спросила Эдикт.
– Я заметил Стэна Почку, Дрочилу и остальных из этой компании не так уж далеко от ее жилья, – сказал Законопослушник. – Прожарил их, но ничего не добился.
– Это метоголовые или травокуры? – поинтересовался Арон.
Законопослушник деловым тоном принялся пояснять. Он всегда был лучше по части плащевых дел, по части миссии.
– Это травокуры. Единственный здешний любитель мета с забавной кликухой боится Деву до усрачки. Стэн Почка и Дрочила – те самые юные идиоты, которые решили, что смогут наняться к нашей местной злодейке в подручные. Они поняли, что откусили больше, чем могут прожевать, когда она попыталась ограбить банк, – ты тогда был там.
– Был, – подтвердил Арон. – Но я был больше сосредоточен на банке и координации с Бостоном, чем на провоцирующих факторах.
– Мы велели им держаться подальше, потому что они пособники, – добавила Эдикт. – Они могли бы ей сказать.
– Становится все более похоже, что она каким-то образом узнала, – подытожил Арон. – Эдикт, разберись со своими няньками. Организация покроет расходы, так что выбери кого-то, с кем тебе комфортно.
– Спасибо.
– Законопослушник, у тебя на какое-то время будет сопровождение.
– Окей.
– Но отправляйтесь в Бостон. Свяжитесь с тамошней командой ОПП и выискивайте нашу кандидатку в королевы местного преступного мира. Что бы она там ни затевала, это будет не к лучшему.
[1] Шило здесь – еврейское имя; произносится с ударением на второй слог и не имеет никакого отношения к одноименному инструменту.