ЗАТМЕНИЕ Х.8
Она увидела компанию детей в их обычном тусовочном месте. В ее привычку входило выбираться наружу поздним вечером, когда город уже спал, а остальное время держаться от всех подальше, однако сейчас ее кухонные шкафы были пусты, и она чувствовала, что рассудок совсем истрепался.
Она держала штырь из вывернутого, сконденсированного металла, продетый через ручки сумок. Один конец штыря лежал у нее на плечах. Это было тяжело и болезненно, но лучше так, чем уничтожить то, что она набрала.
Оставив сумки возле угла здания, она приблизилась к компании. Некоторые из младших подростков встали и попятились. Самый старший не сдвинулся с места. Как его звали? Дрочила?
– Привет, Дева, – произнес Дрочила.
– Что, развращаешь юное поколение? – спросила она.
– Это Коннор, он мой племяш, но всего на шесть лет младше меня, – ответил Дрочила. – А это его сводная сестра Холли. Они живут у моих родаков из-за семейных проблем. Коннор, Холли, это Дева-жди-беды. Наша местная суперзлодейка.
По крайней мере, у них был испуганный вид.
– Я уезжаю, чтоб найти работу, – сообщил Дрочила. – Пойду продавцом в фотомагазин. Холли поселится в моей комнате.
– Работу, хм? – переспросила Эшли.
– У родаков лопнуло терпение, они дали мне тридцать дней, чтоб выметался, – пояснил Дрочила. – Наверно, возьму пример со Стэна.
– А что сделал Стэн?
– О, ты не знаешь? Ну да, мы в последнее время тебя не видели.
– Ездила в Миреллес, другой городок. Подцепила что-то. Думала после Левиафана наведаться в Броктон-Бей, но решила, что лучше будет отдохнуть.
– Ох, это отстой, – посочувствовал Дрочила. – Но сейчас ты в порядке?
– Ага. Я крепкая, – ответила она.
Она не была крепкой, и она ничего на самом деле не «подцепила». Банальная царапина на ноге покраснела и воспалилась, и способность не выжгла оттуда то, что там происходило. В припадке бешеной энергичности она взяла один из кусочков вещества, оставшихся после применения ее способности, и воткнула в рану. Она хотела вскрыть рану достаточно сильно, чтобы попытаться завести способность в ее глубину и вычистить инфекцию, но это не сработало. Инфекция оказалась упрямой, и рана в ноге отказывалась заживать.
Где-то в те недели, когда она пыталась перебороть это дело и была не способна выйти из дома, ОПП начал о ней заботиться. Ей пришлось распугать их, хотя сама она едва могла стоять. Даже сейчас она выходила похватать еду, чтобы заполнить кухню, будучи не в лучшей форме.
– Ну, ты ведь знаешь Стэна, да? – спросил Дрочила.
– Конечно.
– Он обрюхатил Эмбер. Не знаю, ты с ней знакома? Нет. В общем, Стэн исполнил номер и сейчас устраивает свою жизнь. Он нашел работу – стирает простыни и прочую фигню в больнице. Это классно, потому что он рядом с Эмбер. Ей пришлось туда лечь, потому что из-за беременности у нее возникла какая-то проблема с бедром, и она не выпишется, пока не родит, чтоб у нее нога не отвалилась. Не знаю, как это устроено. Может, тебе скучно слушать от меня все это?
Она покачала головой.
– Остальные наши тоже в основном устраиваются. Нам уже по восемнадцать-девятнадцать, пора бы.
– Ну… произнесла Эшли. Она была немного растеряна. Детишки-травокуры были постоянной величиной большую часть ее жизни. – Хорошо вам тут.
– Ну, не всё прям круто. Пит, ты знаешь Пита?
Она покачала головой.
– Он был с нами в банке. Так вот, с того времени, как ушел Стэн, он зависал с Сорвибашкой. Они сели в автобус, чтоб уехать и вступить в какую-то дебильную шайку, говорили о бесконечных тусовках. После появления Левиафана тут вообще было много бардака.
– Да уж. Сочувствую насчет твоего друга, – произнесла Эшли. Сорвибашка был самым известным продавцом мета в здешних краях. Эшли его не любила, а он не любил ее, и то, что Пит проводил время с ним, не могло пойти Питу на пользу.
Дрочила пожал плечами. Посмотрел на двух своих родственников.
– Коннор, Холли, никогда, никогда в жизни не общайтесь с Сорвибашкой или Питом. Даже если они предложат вам купить выпить или подарить что-нибудь.
– Ты что-то сказал про банк? – спросил Коннор.
– Ох, блин. Это. Это было сто лет назад. Мы пытались ограбить банк с Девой-жди-беды. Получилось неудачно.
– Вы не выдержали прессинга, – сказала Эшли.
– Видимо, так. Но мы пытались, верно?
– Мм, – туманно ответила она.
– Вы, ребята, в школе были легендами, – произнес один из других парней.
– Нас столько оставляли после уроков.
– За ограбление банка – оставляли после уроков? – переспросил Коннор.
– За то, что он трепался об этом в школе, – ответил другой парень. – Идиот. Он должен был пойти под суд, но они сумели увернуться. А школа поступила не так нежно.
– Вы двое, не берите с меня пример. Не стоит вам идти на этот риск, – сказал Дрочила.
Примерно в квартале от них появился синий седан с потрепанным флажком, закрепленном на одном из окон. Он замедлился, потом просигналил.
– О черт! – воскликнула Холли.
Машина снова просигналила. Сердито.
– Идите, – сказал Дрочила, и двое младших убежали. Деве он пояснил: – Моя мамаша. Ей много на что пофиг, ты же знаешь, она разрешает прогуливать школу, но общаться с тобой – это, возможно, перебор.
– Я пойду, – произнесла Эшли.
– На самом деле я, эмм… —– Дрочила замялся. Указал рукой. – Ты не против?
Он хотел пройтись с ней. Они двинулись туда, где она оставила сумки. Только они двое.
– Так вот, я знаю, что ты время от времени пропадаешь. Пит раньше всегда смотрел на тебя снизу вверх и пытался понять, что ты делаешь. Гордость за Плаща из родного города, ну ты понимаешь?
Она кивнула.
– Ты всегда возвращаешься обратно.
Она не ответила сразу же. Она не могла облечь это в слова, но знакомые лица и места действительно имели значение, даже если эти места закрывались или лица уходили, как вот эти травокуры. Практичнее было то, что здесь она хотя бы знала, куда идти. Еда, одежда, места, куда можно податься, если ОПП начинает вести себя так, будто знает, где она.
Но этого она признавать не собиралась. Детишки-травокуры были никудышными и бесполезными, но они ею восхищались.
– Да, похоже, что так.
– Здесь твой дом, да?
Она пожала плечами. Да, здесь был ее дом, она просто хотела, чтобы это было не так.
– Да. Я думаю вот чего: ты тут еще задержишься? Я думаю о племяше и его сводной сестре.
– Не знаю. Сейчас никаких планов.
– Ты не могла бы присмотреть за тем, чтоб Коннора и Холли не трогали? Не хочу, чтоб они ввязались во что-то слишком мутное, а папаша Коннора из тех, кто хватаются за что угодно. Коннор в этой части унаследовал его ДНК, и Пит или Сорвибашка могут попытаться, когда вернутся.
– Я не тот человек, который может с ним плотно общаться или говорить ему, что делать. Если он захочет этим заниматься, он будет этим заниматься, когда меня не будет в городе.
– Блин, – сказал Дрочила. – Это хрен знает что, ты в курсе? Парни растут и видят худшую сторону этого дерьма, но все равно этим занимаются.
– Так устроена жизнь, – произнесла она.
– Видимо, да. И еще я думаю, ээ, ммм… – он, похоже, не мог подобрать слова.
– Я не буду брать их с собой грабить банки, – сказала она. Увидев изумленное выражение его лица, добавила: – Я заметила подтекст, когда ты сказал, что хочешь, чтобы их не трогали.
– Я даже не знаю, что такое подтекст, – произнес он и улыбнулся. – Мозги всегда были у тебя и Стэна.
– Ничего. Я больше не граблю банки, – сообщила она.
– Ты уже довольно давно не шумела.
На это тоже было трудно что-либо ответить. Несколько недель она сражалась с болезнью безо всяких контактов с людьми, кроме голосов в телевизоре и приемнике, и коммуницировать было тяжело.
– Чем бы ты ни начал в итоге заниматься, удачи тебе, – сказала она.
– И тебе тоже, – ответил он.
Она наклонилась поднять крюковидную палку и сумки, задержавшись, чтобы сжать правую руку. Она сломала ее после того, как убила великана четыре года назад, и рука не совсем залечилась, несмотря на все усилия.
Эшли взялась за крюк второй рукой, и способность сработала, едва не вытолкнув крюк из захвата. Она не задела сумки, но повредила угол стены. Не серьезнее, чем если бы машина зацепила стену. Ничего страшного.
– Эй, – окликнул ее Дрочила. – Дева?
Она выпрямилась, держа только крюк, без сумок.
– Я, может, тебя больше не увижу. Мне не дает покоя одна мысль. Может, нам надо было что-нибудь сделать как-то по-другому?
– Не понимаю, о чем ты.
Дрочила снял шапку и поскреб шевелюру.
– Может, нам надо было пригласить тебя зависнуть вместе или покурить с тобой сигаретку? Когда Стэн устроил комнату в гараже, мы смотрели видосики. Может, надо было пригласить и тебя? Или это было бы странно?
Сейчас, в больном состоянии, ее защита работала хуже, чем надо. Выслушивать эти вопросы было тяжело.
– Это было бы странно, – ответила она. – Единственное, что вы должны были сделать по-другому, это не облажаться в банке.
Дрочила фыркнул и улыбнулся.
– Да. Прости.
Она продела крюк через ручки сумок, подняла, поводила плечами, чтобы устроить груз поудобнее.
Она не знала настоящего имени Дрочилы. Интересно, подумала она, может, он сам перестал им пользоваться? И если да, то когда?
Городок не особо процветал, и в десять вечера дорожное движение было вялым. Эшли пошла по улице. Ей было холодно. Еще один пример сбоя в защите. Она не прихватила множество одеял, простыней или полотенец и теперь сожалела об этом.
Некоторые улицы были окей, с домами в приличном состоянии, но большинство – не окей. На многих домах от стен отходила краска, а где-то обшивка частично отошла во время плохой погоды, и ее так и не прибили обратно. Эшли прошла мимо машины, которую оставили здесь так давно, что лобовое стекло стало непрозрачным из-за осадков и птичьего помета.
Подул ветер, и на дороге затанцевали вылетевшие из мусорной урны какие-то рекламки. Однако бумажный пакет, стоящий на запыленной машине, не сдвинулся с места.
Эшли проверила, потыкав крюком, – внутри пакета что-то было, что и удерживало его в стоячем положении. Какой-то напиток синего цвета и пластиковый пакет.
Она огляделась. Ни души на виду. В некоторых окнах горел свет, и она увидела мужчину, сидящего за компьютером. Он ее не видел и не следил за ней.
Она передвинула сумки, которые несла, ближе к руке, поправила крюк, аккуратно поместив его перед бумажным пакетом, а затем проткнула и его, и коробочку с выпечкой.
Подняла крюк и понесла все это к себе в квартиру.
Когда она вошла, радио и телевизор работали. Обошла дыру в полу – она туда бросила кресло из гостиной, чтобы точно не провалиться. Сумки отправились на кухонную стойку, которой недоставало одного сегмента.
Самая большая сумка была набита одеждой, оставленной у магазина секонд-хенда; она отберет то, что сможет носить, а остальное вернет обратно. Ничего хорошего не будет, если магазину придется закрыться. Другую свою добычу она взяла в аптеке, ориентируясь на лекарства и товары первой необходимости. Она наколола аптечные товары и просунула сквозь дыру в стенке ванной, так что они пролетели над раковиной и упали на пол рядом с ней.
Последней была еда, тоже из аптеки. Аптека вообще была удобным местом, потому что в ней обычно продавались все повседневные товары. Арахисовое масло, тунец, хлеб, консервированные овощи. Все отправилось на стойку, потому что буфеты были похерены, а холодильник она всячески старалась не повредить, так как там хранились скоропортящиеся продукты вроде молока.
Разобравшись со своими сумками, она занялась бумажным пакетом, вывалив его содержимое.
Синий напиток, если верить этикетке, назывался «Электролитный спортивный напиток Леджендберри». Под ним был еще один напиток, красного цвета. В пластиковой коробочке, лежащей в том же пакете, были лекарства. Жаропонижающие пилюли, леденцы от горла, средства для пищеварения.
В самом низу бумажного пакета лежала коробочка с эклерами. Из-за грубого обращения Эшли с пакетом содержимое раскидало по коробочке, заляпав ее всю белым кремом.
Эшли оставила эклеры на месте и пошла к телевизору. Ее рутина была сбита ранней прогулкой, но время было верным.
Переключать каналы было трудно, но она справилась, щелкая через тридцать каналов статики до образовательного.
Сейчас повторяли передачу с помощью по домашней работе, которая шла в три часа дня. Туда мог звонить и задавать вопросы кто угодно в возрасте от десяти до восемнадцати. Позже пойдут записи университетских курсов. Большая часть их была для Эшли чересчур сложна, но она все равно пыталась смотреть их полностью, за исключением совсем уж скучных или непонятных.
Звуки телевизора и радио накладывались друг на друга, но приемник стоял на полу. Легкий пинок послал его скользить в соседнюю комнату.
Эшли снесла крышку напитка «Леджендберри» и сделала глоток. Вздрогнула, закашлялась и отставила его в сторону.
Взяла эклер, подцепив его на крюк, и съела прямо с острия.
Частица ее сожалела, что Эдикт не передала ей этот пакет лично. Она понимала, почему героиня так не сделала, – Эшли была в дурном настроении, когда наткнулась на них два месяца назад.
Тем не менее… такая серьезная болезнь, что ей пришлось беспокоиться за свою жизнь, заставила ее призадуматься.
Она даже не знала, что сказала бы или сделала бы, появись сейчас Эдикт перед ней. Сказала бы «Твоя взяла»? Нет. Стала бы расспрашивать? Нет.
Если уж на то пошло, она бы выразила сомнение во вкусе, здравомыслии, происхождении и ментальном состоянии той, кто поместила «Леджендберри» в один пакет с эклерами.
Она оставила эклеры в покое и сосредоточилась на том, чтобы добить напиток, хоть и вздрагивая при этом.
Это был подарок. Предполагалось, что он поможет. Было бы неправильно не допить его.
Звуки сирен заставили ее повернуть голову, не выпуская бутылочку изо рта.
Не за ней.
Она высосала бутылку досуха, затем подвергла пластик должному наказанию за то, что он существует, аннигилировав его.
Надо бы съесть что-нибудь перед эклерами, а то послевкусие их убьет.
Еще сирены. Значит, что-то произошло. Если что-то произошло, Эдикт или Законопослушник уже там. Может, оба.
Что бы она сделала или сказала? Почему это вообще имело значение?
Она обнаружила, что непроизвольно расхаживает взад-вперед, и где-то между чувством, какая она слабая после приступа болезни, и звуком следующей сирены, она нечаянно направилась к двери.
Она выяснит, что происходит. Технически это ее территория, так что это важно. Она разберется с проблемой, может быть, потолкует с той парочкой и отчитает Эдикта за сочетание «Леджендберри» и эклеров.
Может быть.
Она схватила свою маску, недавно починенную, и надела.
Она шагала по улицам, избегая людей, которые выходили из домов посмотреть, что происходит.
Пожарные, «скорые», полиция. Она улавливала различия в режимах и звуках сирен. В первые десять минут она могла слышать эти звуки и направлялась в сторону их источника. Время от времени по ее улице или по соседней проезжала та или иная спецмашина.
Потом – ничего. Какова бы ни была чрезвычайная ситуация, сирен или других понятных указателей больше не было.
Она подивилась, как героям удалось прибыть на место происшествия вовремя.
Она попыталась найти нужное место, найти хоть какие-то зацепки, но тщетно. Ее ноги устали – после долгой болезни им не хватало выносливости, к тому же она уже выходила на прогулку сегодня вечером. Домой она возвращалась медленно.
Ее осветили фары проезжающего микроавтобуса, но, в отличие от других фар, они не прекратили освещать ее сразу же. Она уставилась сквозь этот свет, прикрывая глаза рукой, и почувствовала импульс боли и подергивание там, где рука не залечилась нормально.
Когда свет не прекратился, он сама пошла быстрее.
Машина отъехала задним ходом, затем куда-то делась.
Эшли вернулась домой, и к последнему кварталу усталость ее накрыла уже серьезно. Икры были как каменные, и каждый шаг давался с трудом.
Может, ванну принять, чтобы расслабить ноги. Это важно – находить, как себя ублажать. Сегодня был хороший день, потому что у нее имелось угощение, к которому она могла вернуться. И плохой день, потому что она узнала, что травокуры уходят, а замена слишком малолетняя и неприкасаемая. Хороший день, потому что она стала здоровее. И плохой день, потому что не удалось посмотреть передачу с советами по домашним заданиям.
Она добралась до своей улицы и увидела микроавтобус – возможно, тот самый, с которым она встретилась раньше. Адреналин помог ей справиться с болью в ногах.
Внутри никого, только уйма обычного мусора на сиденьях и полу.
Если бы она умела водить, ее машина была бы безупречна, сказала она себе. Машины дорогие; иметь нечто хорошее и не заботиться об этом?
Ее охватил соблазн разнести эту штуку.
Она добралась до здания и вошла.
Там лежал недоеденный эклер. Она могла бы съесть его перед ужином.
Радио, бубнившее в соседней комнате, вдруг смолкло.
Эшли схватила выкрученную штуковину из конденсированного металла с крюкоподобным изгибом на конце.
– Бывают десятилетия, когда ничего не происходит, а бывают недели, когда событий хватает на десятилетия.
Мужской голос.
Эшли двинулась вперед, чтобы посмотреть, кто стоит в ее спальне.
Она узнала этого человека. Бородка, сальные волосы, откинутые назад от лица. Рубашка с воротом была заправлена в брюки только с одной стороны – видимо, чтобы скрыть кровавое пятно на подоле; это не удалось, потому что оно все равно частично вылезло.
На нем был пояс для инструментов, но висели на этом поясе только ножи.
Джек Нож.
– Последние несколько недель были сумасшедшими, – произнес он.
Эшли обдумала свои варианты. Она была недостаточно здорова, чтобы сражаться.
Значит, придется действовать тонко. Если ей удастся подманить его, вынудить сблизиться настолько, что она сможет разнести его прежде, чем он успеет выхватить нож…
Она бросила крюк обратно в сторону кухни. Он все равно бы ей не помог.
– Я… польщена, – произнесла она.
– Серьезно? – спросил он.
– Ты один из сильнейших, верно? Немногие могут похвастаться такой активностью, как ты, в течение столь долгого времени, как у тебя.
Льстить она не привыкла. Слова в ее исполнении звучали странно, и его ухмылка заставила ее беспокоиться, что для него это было очевидно.
– У нас большая текучка кадров, – сказал он.
– Вы среди паралюдей – королевские особы.
Он хмыкнул.
– Хочешь верь, хочешь нет, но моего предшественника звали Королем. Разве родители не говорят своим детям хорошо себя вести и убираться в комнате, потому что «а то вдруг придет в гости королева Англии»? Наш необъявленный визит, возможно, тоже считается, верно?
«Наш». И до того он сказал «у нас».
И точно, он оказался не один. Костерезка, прошмыгнув под рукой Джека, вошла в коридор и направилась к гостиной.
Эшли, оставаясь максимально неподвижной, наблюдала за Костерезкой. Девочка прошла мимо нее в кухню.
Эшли обдумывала варианты. Разнести Костерезку, уничтожить ее.
При этом она погибнет сама, а умирать она не хотела.
Костерезка привстала на цыпочки и увидела коробочку с эклерами среди прочей еды. Схватила ее и рухнула в кресло, которое было вдавлено в дыру в полу. Ее ноги лежали на полу выше нее, а лицо смотрело почти что в потолок.
– Костерезка, ты должна спрашивать разрешения, прежде чем что-то брать, – упрекнул ее Джек. – Если все пройдет нормально, тебе понадобится наладить хорошие рабочие отношения.
– Можно взять, пожалуйста? – попросила Костерезка.
– Да, – ответила Эшли. – Бери. Оставь мне один.
– А, конечно.
Костерезке пришлось потрудиться, чтобы выбраться из кресла и добраться до стойки. Она положила на стойку один эклер.
Рабочие отношения, сказал Джек.
– Тот, кто проделал в стенах так много дыр, наверняка очень сердит, – произнес Джек. – Ты сердита?
Эшли покачала головой. Она была сердита, но годы это притупили. В любом случае, признавать слабость она не собиралась.
– Нельзя так жить, – Джек прикоснулся к краю дыры в стене, ведущей в ванную.
– Ты сказал «рабочие отношения».
– Сказал. Заинтересована?
– Я слышала истории. Если я скажу да, то… это может оказаться желание обезьяньей лапки[1], верно?
– Продолжай.
– Ты скажешь, что хочешь работать со мной. Я скажу да, и тогда Костерезка превратит меня в пушку из мяса. Живой инструмент, который работает с тобой всякий раз, когда ты жмешь на спуск. Технически это «рабочие отношения».
– Немного притянуто за уши, – произнес Джек.
– Единственным настоящим критиком твоей интерпретации будет пушка из мяса.
Джек улыбнулся.
– Мы сами себе критики. Это данность, когда ты художник или… очень жестокий художник, склонный к долгосрочным представлениям. Мы вкладываем усилия, даже если единственный зритель не в том состоянии, чтобы поделиться впечатлениями с миром.
– Мм! – издала звук Костерезка. Она подняла палец, дожежвывая. – Мм. Прошу прощения. Знаешь, я всего один раз делала такую штуку – превращала человека в нечто вроде пушки.
Эшли совершила ошибку, подавая ей идеи?
– Мне нравится, что ты об этом подумала, – продолжила Костерезка. – Ты придумала то, чего я почти не делала. Креативно!
– Театр имеет значение, – сказала Эшли. – Иногда это все, что у нас есть.
– Нет, – произнес Джек. – О нет, я совершенно не согласен. Мы суть нечто намного, намного большее. Ты это поймешь, когда увидишься с большим количеством людей, потерявших почти все, включая театр. Есть нечто другое, что выходит на поверхность, стоит применить достаточно сильное давление.
– А у тебя есть зрители? – поинтересовалась Костерезка.
Очень трудно было следить за этим всем, за обменом репликами, диалогом, сменой тем.
Эшли сосредоточилась на главной цели. Добиться, чтобы Джек утратил бдительность. Замочить его, а потом либо сбежать, либо уничтожить и Костерезку тоже.
– Были. Немного. Но я сейчас не так активна, как была когда-то.
– Если ты присоединишься к нам, весь цивилизованный мир будет обращать на тебя внимание, – пообещал Джек.
Она подумала, не стоит ли согласиться. Главная цель оставалась главной. Подобраться ближе, уничтожить его.
Но даже в таком сценарии… она не смогла бы.
– Я не присоединяюсь. Я не служу никому. Я либо возглавляю, либо хожу одна.
– Если бы ты присоединилась с намерением занять мое место лидера, ты была бы не первой, не пятой и даже не десятой, – сказал Джек.
Эшли покачала головой.
– Нет.
– Многие люди говорят мне нет, – произнес Джек. – Обычно это повторяется много раз, после чего следуют предсмертные хрипы.
Костерезка фыркнула. Она жевала очередной эклер Эшли.
Эшли утешила себя тем, что сосредоточилась на том, как Костерезка умрет.
В ее голове вдруг вспыхнула мысль. Если она это сделает, если найдет способ совершить это убийство, ее будут восхвалять. За голову любого из этих людей, кажется, назначено денежное вознаграждение? И никаких вопросов?
– Нет, – сказала Эшли. – Если ты хочешь получить свое шоу…
– Искусство шоу. Послание.
– Дай мне приказ, – предложила она. – Задание. Я его выполню, или постараюсь выполнить. Взамен ты оставишь меня в покое. Я не присоединюсь, ты получишь свое убийство и хаос. Я могу послужить для тебя отвлечением.
– Привет, Сибирячка! – воскликнула Костерезка.
Эшли обернулась. Главный вход. Там стояла Сибирячка. Без костюма, без одежды, никакого театра, слов и даже позы, по крайней мере сейчас. Просто женщина и ее устрашающее присутствие.
– Я бы предложила тебе один из этих эклеров, но знаю, что ты предпочитаешь дамские пальчики, – сказала Костерезка и хихикнула.
– Какие-то проблемы? – спросил Джек.
Сибирячка покачала головой.
– Тогда у нас еще есть немножко времени, – произнес Джек. Посмотрел на Сибирячку. – Детали обсудим позже, когда остальные нас нагонят.
– Я думала, она не говорит, – заметила Эшли.
Джек улыбнулся.
– Если ты хочешь хаоса, я дам тебе хаос. Уж в этом-то я хороша. Если ты хочешь насилия, я могу дать тебе насилие, – сказала Эшли. – Я отняла у одного мальчика руки и ноги и смотрела, как он истекает кровью. Назови цель, и я смогу это сделать. Я уже убивала.
– Я не хочу хаоса, – ответил Джек. – Я не хочу насилия. Я не хочу убийств.
– Ох, блинчики! – воскликнула Костерезка. – Тогда мы, значит, стррррашно налажали.
– Я хочу изменить людей, – продолжил Джек. – Я хочу показать, что кроется под поверхностью, когда у людей что-то отбирают. Мы видим это в обществе, когда оно испугано или пришло в ярость. Мы видим это в индивидууме, когда отбираем у него все, что он имеет.
Глаза Эшли сузились.
– У тебя мало что есть, – сказал Джек, обводя взглядом квартиру Эшли. – То, что кроется под поверхностью, должно быть очень близко к точке кипения, когда этой поверхности так… так мало.
Эшли было трудно что-либо ответить. Ей хотелось сделать что-нибудь самоубийственное, и она удержалась от этого с огромным трудом.
– Ты меня не убеждаешь, Джек.
– Что мы должны тебе предложить, чтобы ты согласилась отказаться от того малого, что имеешь? Мне было бы интересно увидеть обратное тому, что бывает обычно.
Эшли вспомнила, как недавно думала поговорить с Эдиктом и Законопослушником.
– У нее рука повреждена, – произнесла Костерезка. – Знаешь, я могла бы починить тебе руку.
– Сомневаюсь, – ответила Эшли. Ее способность затрещала, когда она шевельнула пальцами.
– Нестабильная способность? Не беспокойся, думаю, это я тоже смогу исправить. В благодарность за эклеры.
Это заставило Эшли призадуматься.
– Зрители, починка, и я вновь не могу не отметить, что самый выделяющийся элемент твоего интерьера – это дыры в стене. Это явно поработала злость.
– Я не злюсь, – возразила Эшли.
– Совсем не злишься? Живя вот так, хотя ты явно очень гордый человек? Нет никого, на ненависть и презрение к кому ты находишь время каждый день? Мы дали бы тебе отдушину для этого.
Она подумала об Аккорде. О Бостоне.
– Есть кто-то, – сказал Джек. Он улыбнулся и подошел ближе. – Многочисленные кто-то.
– Я сделала свое предложение, – произнесла она.
– Я его отклоняю, – ответил Джек. – Мое встречное предложение: я дам тебе все, чего ты хочешь, за исключением этой одной детали, за которую ты цепляешься. Этой… конструкции из правил и ограничений, что ты ни перед кем не склоняешь колени.
– Ты не можешь дать мне все, чего я хочу. Я хочу весь мир, – сказала Эшли. – Я хочу свою собственную территорию, где буду править, а когда она у меня будет, я буду ее расширять. Мне захочется больше.
– Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже хочу весь мир. Я ожидаю, что он будет моим через два года, и, когда это произойдет, ты сможешь отобрать его у меня.
– Он не врет, – сообщила Костерезка. – Это вроде как пророчество.
– Они пытаются меня убить, как будто оно истинное, – произнес Джек с улыбкой.
– Бам, – воскликнула Костерезка. – Для тебя прямая дорога. Ты хочешь весь мир, и вот он милый, очевидный путь его взять. Он будет нелегким, но эй! Юхуу!
Эшли медленно покачала головой.
Цель. Нужно держать в уме цель.
Эмоции уходили от нее.
– У тебя не очень много вариантов, – проговорил Джек.
– Ну не знаю… – сказала она, хотя это прозвучало ближе к «нет». Если ей удастся убедить их, что ее можно поколебать… постепенно изменить ее мнение…
Ее сердце колотилось.
– Слушай, – произнесла Костерезка. – У меня есть идея. За то, что ты мне разрешила угоститься, я починю тебе руки. Ты можешь их попробовать, и сама увидишь, как это чувствуется. Это суперлегко.
– Может быть… – протянула она, продолжая свою игру в постепенное переубеждение.
– Это правда, правда легко, – настаивала Костерезка. – У меня при себе большая часть того, что нам понадобится, потому что я совсем недавно работала над собственными руками.
Костерезка двинулась к ней. Эшли заколебалась и чуть попятилась.
– Ну давай. Вот сюда, – произнесла Костерезка. Она приблизилась к кухонной стойке, а Эшли осталась на месте.
Костерезка подняла выкрученную железку с крюком.
– Какая милая штучка.
– Отходы от моей способности.
– Это супер, это я смогу применять для инфраструктуры! Сюда, подойди, подойди. Положи руки на стойку. Я тебе покажу. Это так просто, что даже элегантно!
Сибирячка двинулась, приближаясь. Эшли развернулась.
– Сибирячка живет по принципу «брать все, что хочет, не обращая внимания на цивилизованные экивоки», – сообщил Джек. – Костерезка занимается своим искусством, когда того требует вдохновение. Они аристократы не меньше, чем я, с очень продолжительными карьерами. Весь смысл в том, чтобы иметь все, чего пожелаешь. Если в какой-то момент ты увидишь нечто, чего хочешь или, наоборот, не хочешь, только скажи.
– Давай же, – сказала Костерезка. Она подтолкнула Эшли. Потянулась в свою сумку и вытащила металлическую трубку. – Это первое. Я покажу тебе как это работает. Мы можем направить твою способность. Просто положи руки вот сюда, на стойку.
Угроза была неминуема – Сибирячка находилась слишком близко. Каков ее путь? Джек стоял слишком далеко, чтобы его разнести.
Ударить Костерезку и воспользоваться отдачей, чтобы метнуть себя на Джека?
Перехватит ли ее Сибирячка прямо в воздухе? Эта женщина, предположительно, очень быстрая.
Эшли позволила Костерезке взять ее за руку и положить эту руку на стол. Она будет сотрудничать, пока не откроется возможность.
От мощного удара у нее подогнулись ноги, резкая боль прострелила через руку и шею. Тесак. Костерезка обрушила на ее предплечье тесак. Он погрузился в кость.
Эшли потянулась второй рукой, но не сумела махнуть ею на всю длину. Джек шевельнулся, и кожа руки Эшли оказалась рассечена.
В полусумрачной гостиной блестело лезвие бритвы. Джек сжимал его между двумя пальцами.
Костерезка выдернула тесак, и Эшли от боли рухнула на колени. Тесак вновь обрушился и окончательно перерубил кость.
Она колебалась, и это ей дорого обошлось. Когда имеешь дело с такими людьми, как эти, как Аккорд, нельзя позволять себе ни малейшей слабости, однако слабость была в нее встроена.
Джек достал и взмахнул своим собственным тесаком.
Эшли осознала, что Костерезка говорит «спасибо» и что после этого слова были еще какие-то. Их она уже не восприняла.
Ее сознание ускользнуло из-за шока, остаточного утомления от недавней болезни и длительной усталости последних нескольких лет.
Она колебалась. Между началом и концом этого столкновения она слишком много времени не раздумывала над тем, чего должна достичь. Она желала того, что Джек ей продавал, и теперь у нее это будет.
☽
Сны. Бессвязность.
Слишком многое оставалось туманным.
Когда-то у нее были плохие дни и дни, когда она страшилась плохих дней.
Затем… только плохие дни.
Эшли неотрывно смотрела на свои искалеченные руки, сидя в машине. Ее пальцы представляли из себя клинки, настолько длинные, что она могла бы встать и все равно коснуться ими пола. Ее способность была полностью под контролем, и все равно она не могла вытянуть руку и прикоснуться к чему-либо.
Джек, насколько она могла судить, держал слово. Он же говорил ей: если она чего-то хочет или не хочет, пусть только скажет.
То, что они отняли у нее умение говорить, было той самой обезьяньей лапкой. Джек сделал комментарий насчет ее склонности устраивать громкие сцены и сказал, что это должно уйти, как и другие стороны ее актерства.
Взамен, хотя об этом «взамен» она не просила, они разрешили ей коммуницировать им место назначения. Она выбралась из машины.
Эмоции бились внутри нее, словно натянутые стальные тросы, которые вдруг перерезали; они хлестали во все стороны, но ничего не менялось.
Здание было симпатичным.
– После тебя, – сказал ей Джек.
Она двинула рукой, согнув-разогнув пальцы. Составные части заклинило прежде чем она смогла навести руку на Джека.
– Ты хотела этого, – произнес он.
Она хотела.
Она согнула когти и выстрелила.
Идеальный контроль. Она даже смогла справиться с отдачей.
Она уничтожила дверь полностью, потом вошла в здание.
Увидела картину, вероятно дорогую, и разорвала ее одним взмахом когтей.
В этом было нечто вроде катарсиса. Если так пойдет, Джек, возможно, получит то, чего желает.
Другие члены «Девятки» шли по дому, проверяя комнаты. Они ушли вперед. Дева шагала размеренно.
Это место обороняли Плащи. Люди Аккорда, которых он продал другим командам.
Дева пнула дверь, за которой укрылась одна из защитниц, и пронзила ей плечо. Теми же размеренными шагами продолжила идти вперед, и женщина стала пятиться, пытаясь не дать клинкам войти еще глубже.
Отступив через дверной проем, женщина остановилась, упершись в перила над лестницей. Дева выстрелила в нее, контролируя силу выстрела и тем самым сконцентрировав отдачу, и толкнула женщину через перила.
Рядом с дверью сидел пригнувшись крупный мускулистый мужчина в маске. Лестничные ступени он использовал, чтобы держаться еще ниже. Как только Дева его увидела, он прыгнул.
Она рубанула его клинками, на которых танцевала ее способность. Он кубарем покатился по лестнице.
Лаборатория. В ней работал Бласто.
Он был в доме Аккорда с полноценной лабораторией. Может, он работал вместе с Аккордом и тогда, во время ее первого настоящего визита в Бостон?
От гнева ее почти затошнило.
Костерезка вприпрыжку, через две ступеньки спустилась по лестнице и подмигнула Эшли.
– Я тебя знаю! – заявила она.
– Я тоже тебя знаю, Костерезка, – ответил Бласто.
– Классная лаборатория.
– Она не моя.
– Чувак, это… шикарные штуки. Когда постоянно носишься с места на место, по таким вещам начинаешь скучать.
– Моя старая лаборатория была не настолько хороша, – сказал он. Потом повернулся к Эшли. – А это кто?
От этих слов ее охватил холод.
– Дева-жди-беды с некоторыми модификациями вашей покорной слуги. Если коротко, просто «Дева». Сейчас она контролирует свою способность лучше.
– Привет, Дева, – сказал Бласто.
Дева посмотрела на него и попыталась что-то сказать, прокомментировать. Звуки получились придушенными.
Он ее не помнил. Она убила его великана, и – что? Кто-то другой заявил, что это он? Одно из ее высших достижений – для другого лишь эпизод, который легко забыть?
Она пустое место. Даже здесь в центре внимания была Костерезка.
Другие воспоминания.
Вот она в баке, гелеобразная жидкость затекает в нос и рот. Накачанная наркотиками, парализованная, тело слишком медленно реагирует на указания, которые пытается давать мозг, – задержать дыхание, сопротивляться. Ее способность уже отключили. Она никогда не была ее, но теперь она совсем не ее. Переключатель – в руках у Костерезки.
Жидкость достигла ее легких, и она не утонула, но и дышать не могла. Сердце продолжало биться, наркотик захватывал ее все сильнее.
Паря в баке, она вспомнила то, что не произошло за тот час, когда эта версия ее была в сознании.
Затем жидкость начала нагреваться.
Хаос, бессвязность, смерть и разрушение.
Были другие воспоминания.
Горизонт засиял золотом. Пришел конец света имени Джека.
Она сдалась, когда сдалась Рили. Это произошло потому, что был повернут переключатель, но то был внешний контроль. Внутренне, хотя каждое воспоминание в ее голове было неприятным, она испытала облегчение. Она была рада остановиться.
Облегчение продлилось недолго.
Она умерла в лаборатории Бласто. Какой-то герой, которого она даже не знала, разрубил ее надвое.
Она метафорически умерла, когда у нее отобрали идентичность. Ее руки, ее голос. Театр был всем, что она имела, и ее этого лишили.
Она умерла в лаборатории Костерезки. Она умирала снова и снова. Множество раз ее варили заживо. Ее голову вскрывали и тыкали ей в мозг, когда она оставалась в сознании.
С тех пор, как она покинула лабораторию, она умерла семь раз.
Сейчас она протянула руку, и пальцы-клинки сомкнулись на пальцах-клинках. Пара вместе смотрела на конец света.
Она повернулась к своей спутнице.
☽
Она увидела ее выражение лица, длинные волосы, глаза без зрачков, окруженные густо и грубо наложенным макияжем. Зрелище ее поразило, и бутылочка с водой выскользнула из задеревеневших пальцев.
– Что ты сделала со своими волосами? – спросила другая Эшли.
– Почувствовала, что надо измениться, – ответила Эшли.
Ее партнерша вытянула руку.
– Руки вниз, – приказал конвоир из Патруля.
– Ничего страшного, – успокаивающе произнесла Эшли. – Она мне ничего не сделает.
Пальцы-клинки легли по обе стороны от ее лица, надавив ровно с такой силой, что крепкий порыв ветра мог бы стать последней каплей и вывести кровь.
То, что рядом с ней был единственный другой человек, оставшийся в этом мире, кто ее понимал и кого она не сможет ранить своей способностью, если произойдет какой-то дурацкий сбой, ободряло. И одновременно пугало.
У другой ее были длинные волосы, и она предпочла сохранить пальцы-клинки. На девушке было длинное черное платье, в то время как одежда Эшли, хотя и тоже преимущественно черная, лучше подходила для трибунала.
Рили дала им обеим одни и те же настройки. Эшли не зала, что привело к тому, что другая она отреагировала на долю секунды быстрее нее. Мелкие решения и ситуации накапливались снежным комом. Сперва они были вместе. Другая она продолжила идти их старыми дорогами.
У нее был голос, пальцы-когти позволяли ей повелевать своей способностью, не допуская осечек. И все равно она потеряла контроль.
Эшли смотрела видео, как ее второе «я» арестовывали. Похоже, каждый путь вел к смерти или разрушению. Она знала, что должна найти какой-то другой путь.
Тогда она приняла решение. Наконец-то, наконец-то она вверила себя другим. Это привело к постановке диагноза.
Теперь она была здесь, и… почему-то ее это не расстраивало.
– Заходи, – произнесла другая она. – Не могу поверить, что ты так поступила со своими волосами.
– Так они намного легче, – ответила Эшли.
Она вошла в квартиру. Приборчик на лодыжке бибикнул.
Предположительно, даже если она попытается разнести его своей способностью, заряд оторвет ей ногу. То же самое произойдет, если она попытается бежать.
Она обернулась на своих надсмотрщиков, людей из Патруля. Включая придурковатого мальчишку в форме, пытавшегося впечатлить Викторию.
Позади них был комплекс. Поскольку так много этого мира пустовало, их надзиратели решили возвести маленький центр изоляции посреди ничего, без намека на цивилизацию на большом, очень большом расстоянии во всех направлениях. Способности помогали заполнять пробелы.
– Удачи, – произнес Джокер.
– Береги себя, Джокер, – ответила она.
Она проводила их взглядом и закрыла дверь. Когда она это делала, рука ощущалась деревянно.
Она отнесла свою коробку через всю квартиру на кухню.
– Нам надо столько всего друг дружке рассказать, – произнесла вторая она. – Чаю?
– О, у тебя есть чай. Это хорошо.
– Садись. Положи свои вещи. Ты же знаешь, что мы можем обмениваться одеждой, не обязательно было тащить сюда свою.
Эшли села, положила коробку на стол. Она слышала звук телевизора. Он бубнил на заднем плане.
В собственной квартире у нее телевизора не было.
– Я взяла кое-какие свои любимые. Ты тоже можешь их носить, если только не порежешь этими своими пальцами.
– Критикуй меня, когда сможешь двигать нормально собственными руками, – ответила другая она. Длинные пальцы-клинки достали чайник, стоявший на буфете. – Я редко пользуюсь заварочным чайником. Обычно кладу пакетики в кружку.
– Я делала так же.
– Насколько я понимаю, ты проиграла свой суд?
– Предсудебные процедуры, – поправила ее Эшли. – И «проиграла» – неподходящее слово. Они послали меня сюда потому, что мы ладим, и потому что пространство ограничено. Слишком много паралюдей арестовали в последнее время. Один из них должен присоединиться к этому комплексу.
– А, у тебя есть друг.
– У меня много друзей, – сказала Эшли. – У меня было… много хороших дней, а с плохими днями я могу справляться, потому что знаю, что впереди будут еще хорошие дни.
Другая Эшли издала смешок.
– Мне интересно, – продолжила Эшли. – Ученые к тебе тоже обращались?
– Пытались. Я не стала сотрудничать.
– Тогда… ты в курсе, что я только что делала. Это только потому, что у тебя то же происхождение, что у меня?
– Ты хочешь узнать, есть ли у нас что-то общее.
– Есть ли?
Другая она сперва проигнорировала вопрос, однако это не выглядело как оскорбление. Эшли знала, что та задержалась, чтобы переварить, подумать.
– У меня есть воспоминания, очень резкие, – произнесла другая она. – Несколько из них, немного, – это воспоминания из файлов.
– Файлы, – повторила Эшли. – Эдикт и Законопослушник.
– Костерезка внедрила в нас воспоминания, основываясь на данных, взятых из книг. «Стартовый инцидент» для наших способностей. Документы, связанные с нашими визитами в другие города.
– Заполнение лакун. Для некоторых вещей пришлось обращаться к другим доступным, знакомым источникам.
– Все смутно, – сказала другая она. – Но я не копала слишком уж усердно.
Вот. Ответы.
Едва ли стоящие того, чтобы ради них идти в тюрьму, но интересные.
– Есть ли у тебя воспоминание о… полях? – спросила другая она, готовя чай. Ей не требовалось спрашивать вкусовые предпочтения Эшли. Она стояла к Эшли спиной. – Воспоминание, не принадлежащее никому – ни одному человеку. Такое вот.
Эшли встретилась взглядом со своим вторым «я». Вопросы, которые ей были заданы, – те же самые, которые она сама собиралась задать. Она кивнула, изучая лицо другой себя. Она сама не знала, испытала ли облегчение от того, что получила ответ.
Она взяла протянутую ей чашку чая, осторожно обращаясь с горячим напитком непослушными руками.
– Огромное поле из красно-черных кристаллов, одна грань трескается и тут же восстанавливается, и все это за несколько секунд? И звуки – треск и глухая статика? Это воспоминание есть не только у нас.
[1] Отсылка к рассказу Уильяма Джекобса «Обезьянья лапка» (1902). По сюжету владелец обезьяньей лапки получает три желания, но за их исполнение приходится платить огромную цену.