ФАКЕЛ 7.10
Я вышла из ванной комнаты станции Г – Н на стороне Гимель, изо всех сил стараясь справляться с двумя сумками. В одной были мои доспехи, в другой – кое-что из вещиц Кензи. Чтобы найти ее саму, потребовалось немного поохотиться.
Вокруг станции было много деревьев – побочный эффект того, что город возводили сразу, как очищали места от деревьев и камней. Все, что надо, чтобы город имел очень зеленый облик, – оставить полоску земли и разместить строения, не мешая ей. Кензи расположилась у подножия дерева, ближайшего ко входу. Телефон она держала перед собой.
При моем приближении она помахала рукой, не убирая телефона.
– Она вернулась, – произнесла Кензи в телефон. – Мы скоро сядем на поезд, так что мне, возможно, придется убрать телефон, или связь может отлететь, потому что сотовые сети в последнее время работают ужасно.
– Ты говорила, что плохая сеть может быть из-за вражеских действий, – раздался из писклявого динамика мужской голос.
– Ага, – согласилась Кензи и похлопала по траве рядом с собой. Я поставила сумки и села сама.
На другом конце видеозвонка были Эшли и Рейн. Эшли на экране не было, но виднелись ее руки.
– Как у тебя дела? – спросил меня Рейн.
– Бывали дни и получше, но мы добыли инфу. Этот звонок безопасный?
– О да, – подтвердила Кензи.
– Виктория, наш местный Механик с полной занятостью говорит, что ты лучше сможешь объяснить ту бумагу, которую нашла, – сказал Рейн.
– Если тебя не затруднит, – добавила Кензи.
– Я ее посмотрела. Тюрьма – это их цель. По словам Царствия Небесного, они уделяют внимание тем местам, где Плащи собираются в больших количествах. Тюрьма, где вы сидите, – одна из их целей. Богиня – вторая, возможно, потому что в ее ближнем окружении много Плащей. И еще цель – другие крупные команды.
– Не мы, потому что мы не крупные и не значимые, – произнесла Кензи.
– …Да, – согласилась я. – Мне было бы интересно посмотреть, как это изменится или под каким углом они к нам подступятся, если события примут другой оборот.
– Амбиции разыгрались? Это на тебя Козерог так влияет? – спросил Рейн. – Или…
– Или это я повлияла? – добавился голос Эшли, которая в конце фразы была ближе к микрофону.
– Не говори в прошедшем времени, – попросила Кензи. – Как будто все уже кончилось. Ты не ушла насовсем, ты просто сейчас там. Ты даже можешь нам помогать.
– Мы поможем, как сможем, – произнес Рейн. Последовала пауза, и камера сместилась – кто-то двигался. Возможно, двинулась Эшли, держащая тот телефон, или сдвинулся стол, на котором он находился. Затем Рейн продолжил тише: – Да. Думаю, мы с радостью поможем. Хуже всего тут скука, а это звучит здорово.
– Тогда мы к вам вернемся, когда у нас будет новая информация и указания, – сказала я. Кензи кивнула. – Вы там как, в порядке?
– Я настолько в порядке, насколько это возможно, – ответил Рейн. – Разговор с трибуналом немного помог. Они разрешают мне иметь некоторые базовые инструменты, Эшли может приходить, и у меня есть возможность работать над ее руками.
– Я это ценю, – добавила Эшли.
– В моем здании живут четверо, – сообщил Рейн. – У каждого свой выход, все с разных сторон, так что мы не очень пересекаемся, но стены тонкие, а людям скучно. Так что разговариваем много.
– У меня одна соседка по комнате, – сказала Эшли. – Можно сказать, родственница. То, что она рядом, немного помогает, но и немного раздражает.
– С родственниками всегда так, – произнесла я.
– Угу, – согласилась Кензи.
– Похоже на то, – добавил Рейн.
– Если эти модификации моих рук вообще сработают, мне не придется так полагаться на нее, – сказала Эшли. – Терпение имеет свойство истощаться.
– Твое или ее? – спросила я.
– Это одно и то же, – ответила она.
– Угу, точно, – согласился Рейн. – Эй, если мы будем помогать, то что именно надо делать?
– Следите на предмет чего-нибудь подозрительного, – сказала я. – Любой, кто слишком интересуется тем, как там у вас все работает.
– Это может быть кто угодно, – ответил Рейн. – Даже мы сами. Тут все странное, каждый хочет узнать побольше, как только здесь оказывается.
– Странное в каком смысле? – спросила я.
– Прямо сейчас странные – это мы, – ответил Рейн. – Здесь практически городок. В каждом здании свой собственный набор камер. Все разделено широкими дорогами, между значимыми сооружениями расстояния больше.
Эшли добавила:
– Они размазывают нас тонким слоем, чтобы, если кто-то что-то взорвет или применит способность, он сможет воздействовать только на одну-две постройки за раз. Восемь паралюдей максимум.
– И у них есть меры предосторожности. Эти штуки на лодыжках, – сказала я.
– Да, – согласился Рейн. – Много мер безопасности не на поверхности. Все идет по расписанию, так что в одно время в одном месте нас никогда не бывает много. У полицейских есть огнестрел, дистанционные пульты от бомб, которые мы носим, и доступ к камерам наблюдения, установленных с нерегулярными интервалами и с нерегулярным расписанием.
– Как только я слышу «камеры наблюдения», мое воображение пускается в пляс, – произнесла Кензи.
– Ты там осторожнее, не дурачься, – голос Эшли прозвучал почти по-родительски. Предупреждающий, наставляющий. – Если ты совершишь ошибку, она отразится на нас.
– Да, – ответила Кензи. Ее лицо было серьезным. – Я этого не хочу. Я уже хочу, чтоб вы оттуда выбрались. Вы оба.
– Это потребует времени. Пока что ты можешь звонить, – сказала Эшли.
Кензи улыбнулась.
– Виктория, есть какие-то мысли? – спросил Рейн.
– То, что я услышала, – заговорила я медленно, параллельно размышляя, – означает, что, если какой-то опасный человек или группа людей попытается воздействовать на население тюрьмы, им будет трудно дотянуться до достаточно многих.
– Это должен быть кто-то из персонала, – произнес Рейн.
Я медленно кивнула.
– Это возможно, и это лучше укладывается в картину, которая у нас есть. И если это правда, то дает серьезный повод для беспокойства.
– Мы посмотрим, – сказала Эшли. – Это будет легче, потому что персонал мы видим чаще, чем других заключенных.
– Дайте знать, если вам что-то понадобится, – произнесла Кензи. – Я в вашем полном распоряжении.
– Мне нужно, чтобы ты не слишком себя перегружала, – ответила Эшли.
– Я и не перегружаюсь. Со школой порядок, я впереди большей части класса, это легко, потому что мы учимся по полдня, и я получаю более или менее достаточно сна.
– Ты полегче. Сделай перерыв от механиковой работы, побудь ребенком. Побегай кругами на лугу, или что там дети делают, – сказала Эшли.
– Бегать кругами на лугу? Эшли, как давно ты сама была ребенком? – спросила я.
– Очень давно, – ответила она. – Мне не довелось понаслаждаться детством так, как хотелось бы, и те дни я помню не очень хорошо. Не хочу, чтобы один из любимых моих людей совершил эту же ошибку.
– Ты тоже один из самых любимых моих людей, – произнесла Кензи.
– Способностям свойственно овладевать своими обладателями, а механиковы способности вроде твоей, Кензи, в этом смысле особенно плохи.
Голос Рейна прозвучал немного брюзгливо, когда он сказал:
– Мне нравится, как ты это говоришь, когда я уже час… о черт, уже два с половиной часа тружусь над твоими руками.
– Шш, – шикнула Эшли.
– Сыпешь соль на раны. Шучу. Здорово делать что-то практичное.
С учетом своего заточения он говорил очень беззаботно. А вот Эшли казалась чуть подавленной.
– И видеть знакомые лица, – добавила Эшли. Она заглянула в камеру телефона и посмотрела нам прямо в глаза. – Я рада, что ты позвонила, Кензи.
– Просто чтоб ты знала, я правда собираюсь сегодня вечером взять перерыв от моих гаджетов. Виктория придет к нам на ужин. У нас будет паста, мы будем беседовать с моими родителями, которым она, похоже, очень нравится, особенно маме, и я покажу ей свою мастерскую и все, что я делаю.
Я не упустила последовавшую за этими словами паузу, и также взгляды, которыми обменялись Рейн и Эшли на крохотном экране телефона.
Вдали зазвонили колокола, и ворота закрылись – знак прибывающего поезда.
– Особо на многое не рассчитывай, – посоветовала Эшли.
Кензи вздохнула.
– Окей.
– Это хорошо, если Виктория придет, – продолжила Эшли. – Мы тоже должны были так делать. Я бы пришла раньше, если бы это было возможно.
– Ты пугаешь моих родителей, и они не хотят тебя приглашать, так что да, невозможно. Честно-честно, это не обязательно должно быть «должны», – сказала Кензи. – И у вас у всех в этом свои ожидания и идеи, отсюда получается неловкость.
– Мне следует о чем-то волноваться? – спросила я у Эшли и Рейна. Затем подняла сумки и перекинула их обе через одно плечо.
– Вот вииидите? – вмешалась Кензи, поднеся телефон ближе к лицу. – Из-за вас двоих становится неловко. Она уже волнуется.
– На самом деле только интересуюсь, стоит ли волноваться.
– С тобой – ничего страшного, Виктория, – заверил Рейн.
– Вот именно, ничего страшного, – сказала Кензи. Покачала головой и улыбнулась. – Я просто пригласила подругу к себе. Ничего особенного.
– Для тебя-то это особенное, – возразила Эшли.
– Потому что моих друзей никогда раньше не приглашали в гости, а не потому, что надо как-то волноваться, ну блин! Моя мама здорово готовит, я хочу много чем похвастаться, и…
– Она не твоя мама, и он не твой папа.
Мы уже шли к главному входу железнодорожной станции, когда Эшли произнесла эти слова. Кензи застыла на месте.
– Ну ешкин кот, – произнес Рейн на заднем плане.
Люди проходили мимо нас и входили в вокзал. Мы с Кензи стояли неподвижно, и толпа нас обтекала. Поезд втащился на станцию – шумно, пока приближался снаружи, приглушенно, когда заехал в помещение. Его шум заглушил всё и приостановил разговор.
Кензи нажала кнопку на телефоне и поднесла его к уху, повернувшись ко мне спиной.
Я хотела сказать или сделать десяток вещей сразу, но придержала язык. Нам еще предстояла поездка на поезде, и, если я прерву их беседу сейчас, это лишь добавит обид.
– Эшли… – произнесла Кензи. – Эшли, уээ, дай мне сказать, окей? Потому что мне надо на поезд успеть. Ты неправа, ты врешь, и меня серьезно беспокоит, что ты врешь. Я правда устала от этого. Это было грубо.
Пауза.
– Ага, да, я тебя очень обожаю, но прямо сейчас я тебя не очень люблю. Я собираюсь повесить трубку. Хм? Угу. Окей. Ладно.
Она отключилась, развернулась на пол-оборота, лицом ко мне, и улыбнулась.
– Извини. Она хочет, чтобы ты позвонила ей к концу вечера, если возможно. Она говорит, что когда-то провела какое-то время на Земле Н, разбиралась, где там что, и может дать тебе кое-какие подсказки насчет того, кто там обитает.
– Позвоню. Кензи, у меня уйма вопросов.
– А можно мы не будем раздувать из мухи слона? – попросила она. – Нам надо успеть на поезд, и я была абсолютно серьезна, когда сказала, что не хочу, чтоб ты была предубеждена или еще что-нибудь.
– Успеть на поезд? Конечно, – ответила я. – Мы это можем, и я могу прийти к тебе. Я не нарушу свое обещание вот так легко. Я просто… хочу убедиться, что не упускаю ничего жизненно важного.
– Я в безопасности, ты в безопасности. Мои родители в безопасности, и, чтоб не было недоразумений, они правда мои родители. У меня есть фотки, как они меня держат, когда я была совсем маленькой. У меня нет сбежавших машин, не будет никаких пленников в подвале, никто не умрет и не покалечится. Ничего «жизненно важного». Давай просто поедем, а?
Я кивнула.
Мы подошли к поезду и встали в конец короткой очереди тех, кто все еще не сели в него.
– У нас у всех странные или поломанные семьи, – проговорила Кензи. – У Рейна нет семьи, с которой он мог бы ладить. У Эшли нет вообще никого, кроме ее двойняшки.
– Двойняшки?
– Типа того. Сейчас они соседки по комнате. У Светы есть только Сплав, у Криса никого, Тристан и его родители не разговаривают, и он с ними видится только потому, что ходит с ними в церковь. Байрону легче, но все равно неловко. У тебя какие-то семейные дела, в которые я не собираюсь совать свой нос.
– Спасибо.
– Получается, только у Байрона и меня в целом нормальные семьи. Стоит мне произнести слово «семья», и у половины группы сделаются кислые или грустные лица, а у второй половины на лицах будет написано «о нет».
– В какой из половин буду я?
– В разные дни по-разному, но ты часто оказываешься посередке, так что это нормально. Я что хочу сказать: у каждого в голове какие-то свои мысли на этот счет, некоторые из них просто неправильные, как у Эшли, и такие простые, базовые вещи, как ужин с семьей, раздуваются до чего-то громадного.
Мы вошли в поезд.
– Что мне делать в этой ситуации, Кенз?
– Что собиралась делать, то и делай. Я знаю, что ты проверила, как дела у Криса, и ему это не понравилось, а сейчас ты проверяешь, как дела у меня. Разница в том, что меня эта устраивает, я даже счастлива, что тебе не все равно. Просто… просто не забивай заранее голову неверными идеями. Потому что это несправедливо.
Секунду я думала над этим. Кензи смотрела на меня снизу вверх своими большими глазами, ее два пучка блестящих вьющихся волос опустились к самой шее.
Никакого суждения. Я кивнула, и Кензи чуть ли не подпрыгнула, словно мой кивок придал ей ускорение. Она двинулась по проходу к свободным сиденьям.
Мы заняли один блок из четырех сидений: каждая заняла одно сиденье сама, а на соседнем разместила сумки и прочие вещи. Кензи несколько раз огляделась, после чего положила свой шлем и маскирующее устройство; картинка исказилась, прежде чем маскировка подстроилась под измененное положение. Низ сиденья пропал из виду, когда его захватил камуфляж; Кензи постучала пальцами по замаскированному маскировщику, и сиденье вернулось в норму.
– Нам ехать недалеко, – сообщила она. – Сходим на следующей остановке.
– Я знаю. Тогда, просто чтобы найти тему для не очень долгого разговора, как дела в школе?
Возможно, неудачная тема для короткой беседы. Реальность была такова, что Кензи – любимый питомец учительницы, а я действительно любила школу и учебу и хранила остаток надежды, что продолжу учиться в будущем, если смогу куда-то поступить. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, у нас получилась вполне приличная беседа.
– Какого рода проекты? – спросила Кензи, когда поезд затормозил. Станция за окном была временной.
– По исследованию паралюдей? Многие из них – это теоретизирование и экстраполяции из того малого, что мы знаем. Мне очень не терпится увидеть, как занятия изменятся в будущем, поскольку мы знаем много того, чего не знали четыре года назад.
– Не думаю, что я хочу изучать эти вещи, – сказала Кензи. – Нет, я думаю, что это суперкруто, не считай, что я просто люблю плевать в то, что тебе нравится.
– Я так не считаю.
– Но я не знаю, что хочу делать. Эта тема кажется какой-то очень далекой.
– Ты всего лишь в пятом классе. У тебя еще семь лет, прежде чем тебе придется принимать какие-то решения.
– Семь лет. Одна половина меня хочет уже стать взрослой, а другая половина очень, очень сильно не хочет.
Мы уже сходили с поезда. На временной станции в Норуолке сходили немногие, и у нас было какое-никакое уединение.
– Почему ты не хочешь? – спросила я. – Тебе не нравится мысль о романтических чувствах? Ты это как-то упоминала.
– Забавно, что ты это спрашиваешь, потому что я это упомянула в группе всего один раз. Эшли задала противоположный вопрос. Она спросила, почему я хочу. Крис спросил примерно то же, что и ты. Он хотел узнать, почему я не хочу взрослеть.
– И?
– И я не знаю, – она улыбнулась. – И там, и там свои проблемы, и у взрослой, и у такой, как сейчас. Думаю, я хотела бы в ближайшие годы все поправить, и разобраться в себе самой, и стать как можно лучше.
– Хорошая цель.
Какое-то время мы еще продолжали беседовать на ходу. Кензи шла по бетонному бордюру между газонами и дорогой, пятка к носку, расставив руки в стороны. Периодически она тыкала меня в здоровую руку, чтобы ловить равновесие.
Теряла равновесие она в основном из-за ветра. Портал нависал над нами; небо на той стороне было пасмурным, и облака заглядывали к нам, словно через треснутое стекло.
Многие дома были заброшенными или с установленными на газонах объявлениями о продаже. Для густонаселенного жилого района, каким должно было быть это место, машин на дороге и подъездных дорожках было довольно мало.
Симпатичный жилой район. Очень много домов по всему городу и особенно на Земле Н собрали из готовых блоков или возвели в спешке, а здесь были добротные трехэтажки со встроенными гаражами. На многих подъездных дорожках виднелись выложенные брусчаткой узоры. Все это создавало иную атмосферу, чем на той Земле, где выросла я. Газоны либо пересадили с того места, где позже построили дома, либо сделали из уже существовавших лугов. Земля была неровной, грубой, густые заросли сорняков зачастую подавляли траву. На многих лужайках стояли деревья – старые, не очень окультуренные, с упрямыми и перепутанными корневыми системами и корявыми ветвями. На многих виднелись наросты.
Через все это тоже пробегали многочисленные золотые и желтые жилки. Середина и края дороги были помечены пилообразными бордюрами из желтых треугольников. Уличных фонарей в этом районе было немного, и я предположила, что треугольники должны ловить свет фар в темноте, чтобы водители видели три линии желтых точек, указывающие границы дороги.
Заборы, деревья возле дороги, камни на углах участков и другие возможные препятствия все были с пятнами желтой краски, стикерами или лентами.
Дом Кензи был серо-стального цвета и состоял из трех секций, лишь самая правая из которых была трехэтажной, и внизу этой высокой секции имелся гараж. Над входной дверью крыша была двускатная, фронтоном вперед, а в остальных частях дома была обращена вперед скатом. Окна были крупные, современные; между многими окнами висели дополнительные рамы с витражами и шторами. Бесцветное стекло, серо-черное и розовое. На подъездной дорожке стояли две машины, в том числе минивэн, в котором Кензи раньше перевозила свое оборудование.
Кензи отперла входную дверь ключом, висевшим у нее на шее на цепочке, и мы вошли в дом.
Стены были баклажанного цвета, и каким-то образом это не выглядело ужасно. Монохромные картины и почти монохромные картины со смелыми желтыми и оранжевыми деталями, цепляющими взгляд, висели по всему фойе, еще картины висели на стене, вдоль которой шла лестница. Я ощущала запах итальянских специй и слышала неровное шипение пара на кухне – там готовилось мясо.
– Я дома! – воскликнула Кензи.
В дверях кухни показалась ее мать в фартуке, цвета которого сочетались с сизым цветом стены и синими украшениями кухни, которые я видела за ее спиной. Женщина вытирала руки кухонным полотенцем.
– Виктория. Так приятно видеть в доме гостью. У нас нечасто бывает такая возможность, потому что в нашем доме живет Механик, которая не всегда за собой убирает.
– Ну мааам.
Ирен поджала губы, после чего слегка улыбнулась мне.
– Сегодня все прошло хорошо?
– В целом хорошо, – ответила я и притянула свою сумку. – Я хотела принести вино, но это было невозможно, потому что мы предполагали, что можем ввязаться в бой. Поэтому принесла шоколад.
– Шоколад всегда приветствуется, – сказала Ирен. Взяла коробочку. – Ооо, очень мило, спасибо. Рада слышать, что все пошло хорошо. Мне любопытно, кто наши соседи по ту сторону портала.
– Я с ним встречалась лично и по-прежнему не очень понимаю, кто они, – ответила я. – Могу рассказать вам позже.
– Может быть, за ужином, – улыбнулась она. – Кензи, как ты?
– В порядке, спасибо, что спросила, – ответила Кензи. – Ужин пахнет сногсшибательно.
– Кстати, ты напомнила! Виктория, вы голодны? Я пытаюсь определиться, сколько сделать пасты и чесночного хлеба.
– По правде сказать, я умираю от голода. Дела заняли сегодня много времени, и мне было некогда пообедать.
– Идеально.
Кензи заговорила:
– Я ем немного, и я постоянно ем немного. Маме уже надоело меня спрашивать, потому что ответ каждый раз один и тот же…
Кензи сжала себя руками с боков, показывая, какая она худая. Тут она посмотрела на меня и увидела, что я держу сумки.
– Ой! Поставь где-нибудь на пол.
– Вы можете поставить вещи в углу гостиной, – предложила Ирен Мартин.
Гостиная была скорее в лавандовых тонах, чем в баклажановых, с густым белым ковром и красивой мебелью. Более светлые цвета комнаты сочетались с тем, как в нее вливался свет. В одном углу комнаты был расстелен брезент. На нем стоял мольберт, рядом – деревянная стойка с красками.
На одной половине кофейного столика была разложена газета, на ней лежало несколько шестеренок и кусочков стекла. И газеты, и шестеренки, и стекляшки были в пыли.
– Мамина живопись, – произнесла Кензи, указывая на мольберт. – Она кошмарно справляется со многими живописными штуками, пока не набьет руку, а потом оказывается реально талантливой.
– Нехорошо так говорить, что я кошмарно справляюсь, – раздался сзади голос Ирен.
– Но это правда! Ты очень, очень хороша, когда что-то освоишь. Ты фантастический повар, у тебя были сногсшибательные штуки из цветного стекла, я помню. Они были лучше, чем сейчас у тебя в окнах.
– Это было давным-давно, – сказала Ирен. – Я удивлена, что ты помнишь.
Кензи энергично кивнула.
– Я не настоящий живописец, – произнесла ее мама, глядя мимо нас на картину. – У меня нет собственных идей, я отталкиваюсь от идей других. Кроме того, я не обладаю достаточным терпением.
Картина была выполнена в оттенках синего, от индиго до ночного синего: три старые женщины с искаженными лицами, цепляясь друг за друга, пытаются дотянуться до неба. Она была не закончена: у одной из старух, с шалью на голове, вместо лица был темно-синий овал, и руки тоже выглядели недоделанными.
– Это вы нарисовали?
– Еще не нарисовала. Она не закончена.
– Очень красиво.
– Спасибо, – поблагодарила она. Положила руку мне на плечо. – Когда-нибудь я к ней еще вернусь. Вам что-нибудь принести?
Я покачала головой.
– Джулиен вышел купить кое-какие ингредиенты, о которых я забыла. Он должен вернуться с минуты на минуту. Кензи, почему бы тебе не показать Виктории дом? Мы побеседуем за ужином. Мне было бы интересно вас как следует расспросить и больше узнать, чем вы занимаетесь.
– Звучит неплохо, – согласилась я.
Кензи повела меня по лестнице на второй этаж. На черно-белых фотографиях были Джулиен и Ирен вместе. То тут, то там попадались фотографии с Кензи.
– Я покажу тебе свою комнату!
Если я правильно помнила, Ирен – декоратор интерьеров. Этот дом производил на меня впечатление скорее чего-то вроде витрины, чем места, где живут. Цвета стен били по глазам; картины бросались в глаза настолько, что это отвлекало, – ярко-красные и желтые детали в довольно блеклых в целом комнатах; и стиль был строго одинаков во всех комнатах, какие я видела. Мне казалось, что, если я пробуду в этом доме слишком долго, у меня начнет болеть голова.
– Ванная, если тебе нужна, – показывала Кензи. – Папин кабинет. Он иногда заходит туда покурить и включает вентилятор, чтоб выгонял дым в окно, но оттуда все равно воняет, так что мы держим дверь закрытой. Родительская комната в конце коридора, а вот моя.
До сих пор все комнаты были в холодных синих и фиолетовых цветах с однотонными полами, картинами и плитками, не считая отдельных ярких акцентов. Комната Кензи была не выкрашена, стены обклеены картинками. Судя по виду кровати, Кензи сделала ее сама, а не попросила кого-то из родителей. Еще здесь были два письменных стола и книжный стеллаж, все заваленные бумагами и какими-то деталями. В пластмассовых урнах валялось по нескольку десятков каких-то электронных компонент.
Снизу доносился запах готовящейся еды. Я готова была съесть слона.
– Ты говорила, что вы много переезжали. Это здорово же, иметь место, где живешь постоянно и можешь сделать его своим? – спросила я.
– Это так здорово, – ответила она, подпрыгивая на месте. – Командный постер. Вон там я.
Постер балтиморского ОПП. На нем был Мэйдэй, хоть и не на месте лидера: он занимал второе место в шеренге из взрослых членов команды, где каждый следующий стоял за правым плечом предыдущего. Защитники были многочисленными и не такими организованными, как Протекторат; некоторые сидели на полу или на корточках перед строем героев, другие кучковались за спинами этой группы в задней и правой части строя.
Я увидела Кензи. Она казалась крохотной, и почти всю ее маску занимала единственная линза. Руки были тощими, кисти зарылись в громадные перчатки размером с ее голову, каждая с линзой на тыльной стороне.
– Вот ты какая была как Оптика. С камерами на руках?
– Я их называла быстрофотками. Они были не особо хороши, и мне не разрешали ими пользоваться, кроме как на тренировках. Если приглядишься, можешь увидеть мой световой пистолет.
– Вижу. Это реально классно, – сказала я. – Твоя старая команда.
– Я по ним скучаю. Вот Птиц, Станнер, Брелок, Румянка, а вот Песий Зуб. Это Мэйдэй, вот он, видишь, и Черепаха, Аэробат… и некоторые, с которыми я даже словцом не перекинулась ни разу. Они всегда были заняты.
– Мне знакомы многие из этих имен, – произнесла я. – Хороший постер. Ты смогла его найти после того, как все произошло?
– Мама с папой заплатили людям, чтоб они доставили нам вещи из дома, но постер не сохранился. Но они сохранили фото из журнала. Я его взяла и увеличила. Картинка не такая четкая, и некоторые детали неточные, потому что я несколько раз повышала качество, а компьютер угадывал неверно, но все равно он довольно-таки хороший.
– Мне несколько вещей не удалось спасти, – сказала я. – Но другие удалось. В том числе постер.
– И еще у меня есть вот что. Это не оригинал, но оно было под фоткой на карте памяти, и программа сохранила надпись с рамки.
Чтобы посмотреть, мне пришлось обойти ее стеллаж из пластиковых трубок. На пустом участке стены в одиночестве висела фоторамка с очень толстыми стенками, а фото было таким маленьким, что я могла бы положить раскрытую ладонь на покрывающее ее стекло. Там была Ирен, не настолько профессионально собранная, но очень усталая, с запеленатой Кензи на руках. Фотография была не черно-белой, как множество других семейных и индивидуальных фото в доме, и толстыми буквами под ней было написано: «Кэндзи».
– Кэндзи?
– Мое имя. Мне никогда не нравилось, что приходится его объяснять. Всегда приходилось раскладывать по буквам.
– Оно мне нравится, – сказала я. – Но и «Кензи» тоже нравится.
Она кивнула очень агрессивно и преувеличенно, после чего повела меня дальше по комнате.
– Еще штучки от старой команды, видишь? У меня есть коллекционная карточка Оптики.
– Бесконтактная карта, – произнесла я.
– Да! Ты знаешь про бесконтактные карты! Это классно.
– Можно?
– Да, конечно.
Она, похоже, была счастлива и бурлила энтузиазмом. Карта была в рамке, но эта рамка была прикреплена к стене на веревочке, и ее можно было перевернуть, чтобы посмотреть тыльную сторону. Там была статистика и описание способности. Люди, играющие на консолях, должны были держать карту в руке и провести ей рядом с консолью, как кредитной или дебетовой карточкой, чтобы призвать союзника или создать тот или иной эффект.
– Это была карта поддержки. Меня мало кто использовал, потому что меня нельзя было призвать в бой, – сказала Кензи. – Барахло, в общем.
Я была вполне уверена, что Эми в той игре тоже была картой поддержки. Эффект был существенно срезан, но все равно ее карта пользовалась популярностью, потому что хилеров было не так уж много. Большую часть этого я узнала из разговоров Дина, Криса и Денниса. Галанта, Малыша Победы и Хроноблокера.
– У меня тоже есть своя карта, – сообщила я. – Она ничего особенного не представляла, хотя я сама в то время была довольно популярна.
– Это так классно. Ну-ка, кажется, у меня еще кое-что есть. Старый мерч, который я нашла. Его так трудно находить, из-за конца света и всего такого.
Пока она рылась в своих вещах, я посмотрела на то, что украшало другую стену.
Таблица рассадки на групповой терапии. Кензи соединялась со Светой и Крисом. Крис с Девой, Дева с Рейном, Рейн с Тристаном, Тристан со Светой – получилось кольцо.
Имелись примечания. Между Эшли и Рейном было написано «руки» и «небогатые». Между Рейном и Тристаном – «сожаление» и «мальчишки-подростки». Между Тристаном и Светой – «Сплав» и «герой». И так далее. Поля были забиты другими заметками, в основном, похоже, о группах по трое или о групповой терапии в целом, с темами прошлых дискуссий, выписанных крохотными буквами и штрихами или символами то тут, то там.
Мое внимание привлекли заметки между Крисом и Эшли. Там было «темнота», «поменять местами?» и знак вопроса рядом с настолько крохотным текстом, что я не могла его разобрать, не придвинувшись к листу вплотную.
«Ямада говорила, что им много о чем есть между собой поговорить, но о чем? Не сказано».
– Моя таблица рассадки! – воскликнула Кензи с таким энтузиазмом и так внезапно, что я аж подпрыгнула. – Не заставляй меня начинать. Серьезно, лучше не надо, потому что о группе я могу говорить вечно, а я хочу поговорить о других вещах.
– Не буду, не переживай.
– У меня есть еще мерч из пакета разной пластиковой фигни, который был размером с мою голову. Такие пакеты продавали по двадцать баксов за штуку, хотя раньше они стоили, кажется, четыре. Я хотела что-нибудь про балтиморский ОПП. И нашла свое!
Это был пластиковый диск с отчеканенным изображением – такие могли выпадать за четвертак и поворот ручки из каких-нибудь игровых автоматов, стоящих возле магазинов и торговых центров. Оптика. Еще один диск был с Песьим Зубом, еще один – с совершенно незнакомым мне Плащом.
– Здорово, что тебе удалось найти такие памятные вещицы, – сказала я. Подняла диск с Оптикой и повернула, чтобы падающий свет и тень делали линии четче. – Хотела бы я сохранить побольше таких.
– Хорошие были дни, да? – спросила Кензи.
Я кивнула.
– Я сожалею о некоторых вещах, которым уделяла недостаточно много внимания, но да, хорошие были дни.
– По-моему, держаться за воспоминания очень важно. О! Отличный повод, чтоб я показала тебе вот что!
И выбежала из комнаты, лишь на полсекунды кинув взгляд назад, чтобы проверить, следую ли я за ней. Когда оказалось, что я следую недостаточно быстро, она вновь появилась в дверях – живое олицетворение возбуждения.
– Веди меня, – произнесла я.
Пока что все не так уж плохо. Она ребенок.
Я кинула взгляд через плечо на комнату, которая абсолютно не сочеталась с остальным домом, и, закрыв дверь, пошла следом за Кензи.
Кензи ждала у двери, ведущей из холла в гараж.
– Моя мастерская, – объявила она. – Не споткнись о какие-нибудь провода, а то там начнется бардак. Слишком много чего можно опрокинуть, если ты там спотыкаешься в темноте.
По меркам гаражей этот был довольно стандартным. Бетонный пол, дерево, открытая проводка. Механиковы устройства были по всему гаражу; стоял стол, где лежало большинство законченных изделий, еще один с инструментами и, на взгляд, текущим проектом, а также два больших куба, в одном из которых я узнала ящик-проектор.
– Телепортатор, прерванный проект, – сказала Кензи. Держа в руке телефон со светящимся экраном, она махнула им в сторону одного из ящиков, выглядящего как кубическое яйцо, которое треснуло, обнажив внутренности – нечто напоминающее человеческий скелет футового размера, сделанный из металлических коробочек и всякой электроники. – А это хронокамера, ты ее уже знаешь.
– Да, знаю, – согласилась я. Я заметила, что она открыта и разобрана. – Ты ее модифицируешь?
– Ремонт. Техобслуживание. Гаджеты постоянно ломаются, так что времени требуется больше.
Я не могла не спросить.
– Ты не перетруждаешься?
– К одиннадцати в постели, – ответила она уверенно. – Я не всегда сплю, когда ложусь, но все равно к одиннадцати – в постели.
– Сон – это важная часть.
– Ловить плохих парней и пинать достаточно много задниц, чтоб мы стали знаменитыми и нас все полюбили, – это важная часть, – ответила она. – Никто не говорит: «Эй, Кензи, ты так мило легла в кроватку два месяца назад». Они говорят: «Вау, ты сделала камеру, которая может видеть чьи-то самые сокровенные желания. Сколько я тебе должен заплатить, чтоб ты про мои молчала?»
В глазах Кензи горел озорной огонек. Она тут же опустила их, проверяя телефон.
– И сколько ты обычно просишь за молчание?
– О, зависит от того, насколько там все кошмарно, но обычно это не про деньги. Здоровенный, толстый тип втайне мечтает быть балериной? С ним я буду помягче. Скажу ему, что он должен меня обнять, а потом пойти в школу танцев, навстречу своей красивой мечте. А если он заупрямится или зассыт, то я его заставлю раз в неделю гулять со мной и угощать мороженым, а тем временем буду капать ему на мозги.
– Это вот так работает? – спросила я.
Она, продолжая делать серьезный вид и глядя в телефон, понажимала там что-то.
– Угу. Ну, если это сокровенное желание не такое красивое, там, я не знаю, сдирать с людей кожу, тогда я назначу цену в десять миллионов долларов или что-нибудь типа того. А потом все равно его сдам.
– Чрезвычайно разумно, – сказала я. Я наклонилась над столом и заметила разнообразные линзы и кусочки металла с дырками. Были также компьютерные чипы, снятые откуда-то, и другие, собранные в каких-то франкенштейновых монстров.
– Где ты берешь деньги на все эти детали?
– От родителей, – ответила она. – Кое-что добыла сама. Было время, когда люди покупали очень плохие компы, вытащенные с Земли Бет и почищенные, но многие из тех компов были полным мусором. В любой мусорный день я могла выйти с тележкой и найти как минимум два.
Я кивнула. Я не понимала логики части схем, конструкции и того, что вообще было собрано. На определенном этапе детали сменились с компьютерных чипов на трехмерные сооружения из иголок. В одной детали использовались магниты, удерживающие пару иголок между тремя чипами.
– Кстати, насчет камеры желаний я шучу. Я пыталась, но она не работает. Мне бы понадобилась туча сканов, чтоб понять, с чего хотя бы начать.
– Я так и подумала, – кивнула я.
– Вот это – камера, над которой я работаю для Тристана и Байрона, – сказала она и похлопала по одному из ящиков. Внутри была какая-то бледная энергия, которая облизывала прозрачную линзу. – В ней кое-чего не хватает.
– Чисто из любопытства, что она будет видеть, кроме них?
– Без понятия. Но если я сумею в этом разобраться, то, думаю, смогу перескочить к другим вещам. Возможно, двери откроются, если я просто пойму, как заглянуть в замочную скважину. А на что эти двери похожи, реально зависит от того, что такое Байрон и Тристан.
– У меня дома есть бумаги на тему, куда отправляются физические тела Ломщиков, когда они переходят в ломщицкую форму, или где находятся сознания в нестандартных мозгах. Не уверена, поможет ли что-нибудь из этого в смысле вдохновения по части техники, но, возможно, позволит тебе делать какие-то обоснованные догадки.
– Это было бы шикарно. Не знаю только, пойму ли я это. Ты сможешь объяснить, во что я сама не въеду?
– С удовольствием, – ответила я. – Серьезно, я обожаю такие вещи и с радостью попытаюсь им тебя научить.
– Здорово, – сказала она и закивала. Сгусток энергии и быстрых кивков, она уже была готова перескочить к следующему пункту. Положила телефон на стол и крутанула, так что тот сделал оборот. – Я хочу им помочь.
– Я тоже. Я хочу помочь многим людям.
Телефон остановился. Кензи наклонила голову набок, вглядываясь в экран.
– Что-то случилось? – спросила я. Насколько будет неловко, если мы, уже находясь здесь, вынуждены будем уйти ради какой-то плащевой работы или помощи другим? Родители Кензи выглядели строгими людьми, они могут неважно отнестись к смене планов.
Все еще глядя на экран телефона, Кензи произнесла:
– Наверху я говорила что-то о воспоминаниях и памятных вещицах. Вот это… – она похлопала по ящику рядом с ней. Он был высотой с нее саму, но узкий. Скорее столбик, чем что-либо другое. – Мой дневник.
– Твой дневник?
Она отвела взгляд от телефона и еще раз нетерпеливо кивнула, глядя на меня округлившимися глазами. – В целом.
– Он крупнее, чем твоя хронокамера.
– Он вроде как похож на ящик-проектор, но более нацеленный, – сказала Кензи. Она сняла с полки обувную коробку и поставила на стол. Коробка была наполовину заполнена чем-то наподобие карт памяти, которые втыкаются в компьютер, чтобы дать ему больше оперативки. Кензи покопалась там и выудила одну карточку.
– Видишь? Я беру это, втыкаю, удостоверяюсь, что она включена, и…
Ящик загорелся. Комнату наполнили образы.
Встреча на групповой терапии. Волосы Рейна были чуть короче, чем когда я с ним познакомилась.
Мой взгляд задержался на Джессике, стоящей с краю. При виде ее лица я ощутила укол боли.
– У каждой карты есть засечки, видишь? – спросила Кензи. Она подняла карточку, показывая мне мазки краски, нанесенные через регулярные интервалы. Розовый, фиолетовый, розовый, красный, черный, розовый. Светло-голубой, желтый, красный, пустое место, светло-голубой, желтый, красный, фиолетовый. – Каждая – это одна сцена.
Она пробежалась через сессию групповой терапии. Большая часть фокуса была, похоже, на Кензи и Свете.
– У тебя много дневниковых записей, – подметила я. Обувная коробка, наполовину заполненная карточками, каждая из которых чуть длиннее и тоньше зажигалки.
– Ну, я жульничаю, типа того, – сказала она. – Кое-что там прошлое, а кое-что будущее. О чем я мечтаю или фантазирую. Приятнее иметь это вот так, в визуале, чем оставить в виде случайных, хаотичных мыслей, понимаешь?
– Мечтаешь? – переспросила я.
– Угу. Вот как этот, если я нажму «вперед» несколько раз…
Света и Кензи беседуют, гуляют вместе, снова беседуют, Света выглядит расстроенной, Кензи ее обнимает. Затем Кензи, Сплав и Света вместе в домашней обстановке, Кензи сидит на диване, обернутая в одеяло.
– Последних нескольких на самом деле не происходило, – сообщила Кензи.
– Как ты за всем следишь? – спросила я.
– Цветовая кодировка. Для меня она достаточно интуитивная, но я ее сама придумала, так что не знаю. Хмм…
Она вставила другую карточку и несколько раз нажала кнопку наверху, прежде чем появились первые образы.
Она и Мэйдэй, рука Мэйдэя у нее на плече.
Кензи встала рядом со своей проекцией и посмотрела снизу вверх на Мэйдэя. Я обошла их, чтобы рассмотреть.
– Реалистично.
– Ага.
– Ты рассказывала об этом миссис Ямаде?
– Ой, – Кензи явно удивилась. – Эмм…
– Не рассказывала.
– Я упоминала, что веду дневник и что пытаюсь привести свои сны и надежды в более осязаемый вид. Я только… не упомянула, что это визуалка.
– А почему?
– Я беспокоилась, что она велит мне прекратить, а я не хочу. Это приятное занятие, когда мне плохо.
Я прошла мимо нее, разглядывая сцену. Кензи кликала, пока не остановилась на образе себя как Оптики с ярко сияющими линзами на перчатках. Ее костюм был порван, линза на маске разбита, из ран текла кровь.
– Глупо, правда? – спросила она. – Я спасла всех, и потом наконец-то все стало нормально. Всякое странное между мной и остальными прекратилось.
– Не думаю, что это так уж глупо, – возразила я. – Знаешь, ты не обязана мне все это показывать. Если ты хочешь сохранить это в приватности…
– Я не особо верю в приватность, – сказала Кензи. – В этой коробке много всего, если хочешь еще посмотреть.
Я подошла к коробке и заглянула.
– Эмм, может, пропусти те, что с ярко-розовым, разве что ты очень сильно хочешь. Я с этими делами еще только разбираюсь.
– Без ярко-розового, ясно, – сказала я. Смотрела в коробку, пытаясь понять, как преобразовать мысли в слова. Кензи показывала мне все это не просто так.
Я вытащила карточку.
– Красный?
– Боль.
– Фиолетовый?
– Экшен-сцена. Вставь ее.
– Мне было бы неловко. Если это твой дневник, это слишком личное.
– Я открытая книга, – заверила она. – Вставляй. Я не помню, что там.
Я выудила ту карту, что была вставлена сверху в машину, и вставила новую.
Кензи, рухнувшая на мостовую; подушечки ладоней ободраны, лицо искажено. Позади нее стоит мальчик постарше, черный, бритоголовый, в школьной форме.
– Светлая сторона этой медали в том, что мне пришлось делать много забавных лиц, прежде чем научилась строить правильные выражения.
– Травили, да? – спросила я.
– Ага. В Балтиморе мне с другими школьниками было несладко. В основном потому, что я странная и вроде как совсем чокнутая.
Я кликнула дальше. Кензи отбивается.
– Этого не было. Я фантазировала, что было бы, если б я так сделала.
Еще сцена. Кензи в кабинете перед школьной администрацией.
– Это было. Я влипла в такие большие неприятности, хоть и не делала ничего, кроме как пыталась избежать, чтоб меня пихали. Я не так уж часто отбивалась.
Еще сцена.
Кензи и тот мальчик обнимаются, школьный администратор стоит рядом, сложив руки, с мрачным выражением лица.
– Я видела такое по телику и подумала. В лучшем случае, что если это произойдет? Мы обнимемся, помиримся, найдем точки соприкосновения, и они будут меня защищать. Мне эта картинка нравится. Она простая, в нее почти что можно поверить, правда?
– Может быть, – согласилась я. – Но тот, кто толкает девочку на год или два младше себя, не может быть очень хорошим человеком. По-моему, ты заслуживаешь чего-то получше.
Кензи пожала плечами.
– Спасибо за такие слова. Я чувствую… почти что облегчение, когда вижу их, возвращаюсь к ним время от времени. Как будто я могу найти смысл всего, если мне удается это воссоздать и оглядеть заново.
– А так ты чувствуешь, что все не имеет смысла? – спросила я.
– О да, – ответила Кензи. – Вставишь еще одну?
– Чувствуется, будто я вторгаюсь, – сказала я.
– Я не против, – заверила она. – Все справедливо, когда я делаю это с другими. Quid pro pro[1].
Я выбрала одну карточку и перевернула.
– Я уже спрашивала насчет ресурсов, и, похоже, у тебя они в какой-то момент истощились.
– Хм?
– Возможно, я неправильно читаю эту метку, но похоже, что у тебя много карт, где между цветными пятнышками есть пробелы, то есть у тебя два набора сцен на одной карте.
– Это неправильно, – сказала Кензи. Подошла ко мне, потянулась за карточкой. Взяла ее в руку. – Угу, нет, ты не так поняла. Белый – это тоже цвет, просто его легко не заметить на фоне белой этикетки.
– Ааа.
– Ты можешь разобраться, если будешь знать, что означают метки. Желтый, фиолетовый, красный, красный, белый, голубой, зеленый. Фиолетовый – это экшен, красный – это боль, так? Я это уже говорила. Белый – это конец, голубой – это я маленькая. Зеленый – это счастье. Так что в этой сцене, скорей всего, я ввязалась в бой, была ранена и потом умерла. Потом возродилась или реинкарнировала. Цветов много, это может сбивать с толку.
Я поморгала, впитывая эту информацию и считывая цвета, чтобы убедиться в их значении.
Она улыбнулась, вжав карту мне в ладонь.
– Вставь ее. Посмотрим, права я или нет.
Я сомкнула пальцы вокруг и карты, и руки Кензи.
– А об этом Джессика знала?
– Мы о этом говорили. Не о том, что я делаю реалистичные образы и все такое, но о том, что я этим занимаюсь.
Я кивнула.
– А сейчас ты окей?
– Я рада насчет Шухера, и команда в основном вместе. Я скучаю по Эшли и Рейну.
– В последние дни ты ставишь на чипы белые отметки?
– Нет, и даже если бы мне захотелось, сейчас просто некогда, – ответила она. – Есть другие, очень классные занятия. Я правда окей.
– Что если… что если я попрошу тебя рассказывать мне, над чем ты работаешь, когда ты занимаешься проектами вроде этого? Ты могла бы рассказывать, если делаешь что-нибудь с белыми пометками.
– Может быть, – ответила она. – А что насчет розовых?
Я снова увидела в ее глазах озорной огонек.
Я наморщила нос.
– Держишься за руки?
– Целуюсь, – прошептала она.
– Да. Я дам тебе советы, когда ты туда доберешься, – пообещала я.
– Где-то между «через несколько лет» и «никогда», – сказала Кензи. Пробежала рукой по верхней грани ящика-проектора. – Окей. Я могу рассказывать тебе разные штуки.
– Идеально, – произнесла я. Положила чип обратно в коробку, пошебуршала в ней рукой. – Тут их много. Сколько времени уходит на то, чтобы их делать?
– Может, минут пятнадцать. Полчаса, если я этим занимаюсь и одновременно смотрю телевизор или еще что-нибудь.
– Пятнадцать минут на чип или пятнадцать минут на…
– На сцену, – сказала она. – Медитативное занятие. У меня есть другие занятия, например чат-боты, которые выводят дружелюбные сообщения в ответ на правильные фразы-триггеры, и я пытаюсь задружиться с кое-какими птицами и штуками в округе, но это в последнее время приносит меньше удовольствия.
– Похоже, это всё вариации на одну и ту же тему, – произнесла я.
– Это…
Она смолкла, потому что в дверь постучали.
Джулиен.
– Можешь накрыть на стол? – спросил он.
– Конечно, – отозвалась Кензи. Повернулась ко мне и сказала: – После ужина хочу показать тебе кое-какие предварительные вещи.
– Буду ждать с нетерпением, – произнесла я. Следом за ней вышла из гаража в холл. – Здравствуйте, мистер Мартин.
– Хорошо, что вы пришли, – ответил он. – Как рука?
– Ноет, но я бы смирилась с болью, только бы достать ее из слинга и снова ей пользоваться. Я этого не делаю лишь потому, что уверена, что это приведет к сохранению травмы и замедлит выздоровление.
– Вы делайте, что доктор велит, – сказала Ирен.
– План именно таков, – согласилась я.
На лице Джулиена было выражение, которое, когда я видела на Кензи, описывала как «серьезное», только это было его выражение лица по умолчанию, и это была больше серьезность в смысле «достоинство и отсутствие радости», тогда как серьезное выражение лица Кензи я интерпретировала скорее как глубокую искренность.
Может, это было несправедливо? Возможно, я неверно считывала либо одно, либо другое, и отец с дочерью больше похожи друг на друга.
«Она не твоя мама, и он не твой папа». Я вспомнила слова Эшли. Я пообещала отложить всякое суждение и относиться к семье Кензи непредвзято. Да, кое-что выглядело странно, но людям свойственно иногда быть странными.
Странно, что все фотографии с Кензи, которые я видела, были либо во младенчестве, либо за последний где-то год. Странно, но не сказать чтоб неслыханно: очень многие лишились домов или имущества в Золотое утро и в последующие месяцы.
– Как ваша работа, мистер Мартин? – поинтересовалась я. – Сейчас, должно быть, дым коромыслом.
– Просто ад, – ответил он. – Сдача квартир, перемещения населения, пытаюсь продать дом, а там отключают электричество именно тогда, когда покупатели приезжают смотреть. Есть какие-то новости, кто это сделал или как?
– Как, мы знаем. Что касается «кто», мы постепенно приближаемся к ответу.
– Насколько это «мы»? – спросила Ирен, помешивая лопаточкой красный соус.
– На самом деле очень «мы». Наша команда прокладывает путь. И Кензи играет в этом громадную роль.
– Спасибо, – произнесла Кензи небрежно. Натянуто улыбнулась мне, раскладывая салфетки, вилки и ножи.
– Я не удивлен, – сказал Джулиен. – Она нечто.
– Пенне с острой итальянской колбаской и томатно-базиликовым соусом для пасты, – объявила Ирен. – Джулиен?
Джулиен взял тарелку.
– Вам придется рассказать нам, что случилось с этими… как вы их называете? Периферийными мирами?
– Периферийными мирами. Мы зашли в один из них как раз сегодня днем. Побеседовали с Королем Крахов, Маркизом и несколькими другими. По меркам подобных вещей эта беседа прошла вполне дружелюбно.
– Некоторая недружелюбность была, но в основном со стороны местных, – добавила Кензи.
– Определенно, – подтвердила я. – Антиплащевые настроения. Они тихо кипят под поверхностью.
– Я об этом слышал, – сказал Джулиен. Он взял другую тарелку и поставил на стол. – Я к ним не присоединяюсь. Если бы присоединился, а потом вскрылось бы, что моя дочь – тоже Плащ, стало бы только хуже.
– И еще, ну ты понимаешь, это вроде как неправильно? – спросила Кензи.
– Садись, – коротко произнес Джулиен.
– А? Что?
– Не зуди. Садись. Стол уже почти готов.
Я села. Кензи отправилась за кувшином с водой и кувшином с чем-то еще и поставила оба на стол.
– Аромат потрясающий, – сказала я. – Жду не дождусь.
– Моя мама – отличный повар, – заявила Кензи.
– Теперь, если я правильно помню… – заговорила Ирен. – Вы из семьи паралюдей?
– Трудная тема, не пойдет, – вмешалась Кензи, ставя на стол солонку с перечницей.
– Не пойдет так не пойдет, – согласилась Ирен. – Школа? Работа?
– Я между тем и другим, но я изучала паралюдей еще до Золотого утра.
– И она работала в Патруле, – добавила Кензи. – Плащи и порталы.
Ирен коротко рассмеялась.
– С вами все начинается и заканчивается темой способностей.
– Так и есть. Не могу не признать.
– Это все так опасно, верно? – спросил Джулиен.
– Папа.
– Извини. Я говорил, что не буду это поднимать, но все равно поднял, – сказал он.
Я села. Ирен села напротив меня, Джулиен рядом с ней.
Кензи, вместо того чтобы сесть, подняла свою тарелку.
– Кензи? – спросила я.
– Сделай одолжение, а? Не поднимай из-за этого слишком много шума?
– Из-за?..
Кензи взяла тарелку отца и поставила на место своей. А свою поставила перед отцом.
Его выражение лица изменилось. Стало серьезным и мрачным одновременно.
– Ешь свой ужин, – велела мать.
Кензи обошла вокруг отца, расположилась между родителями и подобрала тарелку отца. Большую часть ее содержимого она вывалила на тарелку матери; паста, колбаски и красный соус через край тарелки упали матери на колени.
Мать убрала руки; ее лицо на миг исказилось, но она сумела вернуть ему почти нормальное выражение. Она не прикоснулась и не попыталась стереть еду.
– Кензи, – произнесла я, вставая.
– Сядь. Пожалуйста. Это просто семейная странность, окей?
– Это выглядит абсолютно не окей. Что происходит?
Вилка скрипела по тарелке, когда Кензи распределяла и перемешивала еду. Ее еда смешалась с материной, часть материной еды оказалась на тарелке отца. Был полный хаос.
Ирен попыталась было встать, чтобы помешать мне добраться до Кензи. Та чуть ли не взвизгнула: «Нет!» Другого слова для описания ее тона и не подберешь.
– Ты не должна говорить нам, что делать, – произнесла Ирен. Она становилась все возмущеннее, все эмоциональнее. Ее пальцы сжали край стола. – Ты должна есть свой ужин.
– Поздно. Не стоит ссориться, ‘Рен, – сказал Джулиен. Вид у него был почти обреченный. Он притронулся к руке жены, и та остановилась. Он погладил руку, и Ирен села, все еще кипя от гнева.
Не сказать чтоб Джулиен был спокоен. Его челюсти были напряжены.
Кензи продолжала скрипеть металлом по керамике, потом наконец поставила тарелки на место.
Я обошла вокруг стола. Взяла Кензи за запястье, прежде чем она успела сделать что-то еще.
– Стой.
Кензи подняла на меня глаза и коротко ухмыльнулась.
– Просто… они не должны были позорить меня сегодня. Они должны были быть нормальными, это должно было пройти хорошо.
– Что происходит? – повторила я.
Кензи сунула руку в карман и выудила телефон. Нажала на кнопку и протянула телефон мне.
– Поймала их. Вот так всегда.
Трансляция с камеры. Она показывала кухню. Я вошла в зону камеры, где раньше готовились паста и соус, и посмотрела в поисках ее местонахождения.
Лицевая сторона шкафчика, выкрашенная в синий цвет. Никаких выпуклостей, никаких пятнышек, никаких меток. Гладкая на ощупь.
– Ну так съешьте то, что собирались скормить мне, – произнесла Кензи. – Можете встать из-за стола, когда всё съедите или когда Виктория уйдет.
Ни один из ее родителей не сдвинулся с места и не прикоснулся к своим приборам.
– Да, я так и думала, – сказала Кензи.
– Что они сделали? – спросила я.
– Не важно. Наша еда в порядке, – ответила Кензи. Она взяла вилку и ткнула в пасту на моей тарелке. – Мы должны поесть.
– Нет, Кенз. Мы должны поговорить об этом.
– Ты сказала, что голодна, а она правда хороший повар.
– Я потеряла аппетит, – произнесла я тихо. Я не соврала. Грызущее чувство голода превратилось в ощущение ямы в животе.
Она с силой положила вилку.
– Окей.
– Я могу получить больше объяснений? Это совершенно не окей.
– В гараже? – предложила она.
– Окей, – кивнула я.
Она оттолкнула свой стул от стола с такой силой, что стол подпихнуло ближе к ее родителям. Она зашагала в сторону гаража (я держала руку у нее на плече, чтобы направлять и поддерживать ее), но тут же остановилась. Развернулась к родителям, которые продолжали сидеть неподвижно, опустив глаза.
– Это должен был быть приятный ужин, а в итоге что, вы ее пригласили, потому что подумали, что я отвлекусь? – Она однотонно рассмеялась и широко улыбнулась. – Я никогда не отвлекусь. Я всегда наблюдаю, окей? Так что прекратите. Будьте лучше.
Никто из взрослых не двинулся, не заговорил. Ирен явно кипела, ее ноздри раздувались.
Кензи вошла в гараж, я сразу следом. Она пнула пластмассовое ведерко с гвоздями, и те разлетелись по всему гаражу.
– Извини, что мои предки – такие гребаные позорники, – произнесла она и захлопнула дверь.
[1] Имеется в виду латинская фраза «Quid pro quo» – «Ты мне, я тебе»; но здесь Кензи произнесла ее неправильно.