ФАКЕЛ 7. ИНТЕРЛЮДИЯ А
Все еще можно исправить. Все не так плохо, как могло бы быть.
Что ей сейчас говорить?
От произошедшего у нее болела душа. Оно ее тревожило, потому что они были тупыми и слепыми, и это угрожало погубить все.
Плюс то, что они сделали с едой.
Ей надо успокоиться. От ее расстройства все только хуже становится. Она рассержена, даже зла, но, по мере того как это чувство угасает, а между ней и ее тупыми идиотами-родителями оказывается дверь, оно сменяется уродливым, слишком хорошо знакомым чувством в животе. Это тоже не помогает.
– Кензи, – произнесла Виктория за ее спиной.
Кензи развернулась. Виктория держалась позади, возле двери мастерской. Кензи стояла посередине всего.
Это еще можно исправить.
– Что происходит? – спросила Виктория. Ее голос прозвучал так мягко, так заботливо, что гнев и боль от других причин стали еще хуже.
– Я могу объяснить.
– Окей. Но, прежде чем ты это сделаешь, я должна спросить… Ты в порядке?
Кензи улыбнулась и кивнула.
Виктория – это угроза. Не враждебная угроза, но проблема и опасность. Если она поговорит с другими, скажет не те слова, то все может выйти из-под контроля.
– А они в порядке? – спросила Виктория. Она положила руку на дверную ручку и чуть-чуть приоткрыла дверь.
Мама с папой все еще сидели за столом. Кензи увидела их лишь мельком, и ее телефон прожег дыру в кармане, обещая более четкий, более актуальный взгляд на них. Она так привыкла проверять, что не без усилий убедила себя, что прямо сейчас нужды нет.
Теперь, когда урон уже нанесен, они не так уж и важны.
В первую очередь надо решить созданную ими проблему с Викторией.
– Они в порядке? – снова спросила Виктория.
– Это очень простой вопрос с очень трудным ответом, – произнесла Кензи.
Виктория не сдвинулась с места.
– Они не поранятся или еще что-нибудь такое, в этом смысле они в порядке, – пояснила Кензи. Ее сердце бешено колотилось. – Но, эээ, если уж я начну объяснять, то для начала скажу, что они не в порядке. Как-то раз, эээ, я говорила с Джессикой, и я сказала, что они плохие люди. Не то чтобы они делали плохие вещи, потому что, ну, они делают… скорее, они плохи в том, чтобы быть людьми. Я это сказала миссис Ямаде, и ей это понравилось.
– В каком смысле «плохи в том, чтобы быть людьми»?
– Чего-то не хватает, видимо. Как и у меня, но другого. Эмм…
Инстинкты велели Кензи потянуться к чему-нибудь. Все можно исправить. Но исправление само собой не получается. Если все пустить на самотек, вещи ломаются, и одна проблема превращается в сто миллионов проблем.
Для исправления требуются инструменты. Инструментов у нее много. Так много, что от одного рассмотрения возможностей ее мысли спутались в клубок. Какая камера? Какая точка обзора, какие образы? Какие данные? Какое сочетание получится удачным и сделает все в основном окей?
– Я на твоей стороне, – произнесла Виктория. Эти слова прервали раздумья Кензи.
– Я знаю, – ответила Кензи. – Иначе я бы тебя не пригласила.
– Может, будет лучше, если мы удалимся? Пойдем прогуляемся, например?
Кензи покачала головой. Ее мастерская – ее. Ее инструменты под рукой, и от этого она чувствует себя в большей безопасности.
Инструменты.
Кензи сунула руку в карман. Виктория шагнула от двери к более открытому пространству, как делала всегда, когда хотела иметь возможность применить свое ненадежное силовое поле.
Она была напугана и ошарашена, что абсолютно, на сто процентов в порядке вещей. Кензи знала не хуже любого другого, что ее родители могут быть пугающими и что вся эта чехарда может ошарашить.
– Все нормально, – заверила Кензи. – Ничего плохого. Это карточки.
– Карточки?
Кензи достала из кармана коробочку. Когда-то она хранила в себе дешевый набор для шитья, но ее размер идеально подходил, чтобы держать в ней три карты памяти на пенопластовой подложке.
– Эту штуку я у тебя уже видела сегодня.
– Угу, – кивнула Кензи. Она протянула коробочку Виктории, добавив свою лучшую ободрительную улыбку. – Бери.
Виктория взяла прозрачную коробочку с тремя длинными картами внутри.
– Это для дневника?
Кензи кивнула.
– На них нет краски.
– Потому что я и так помню, что там происходит, – ответила Кензи.
⊙
Карандаш скрипел по бумаге. Она сидела в наушниках, в которых играла музыка; по крохотному телевизору на углу письменного стола шло шоу, предназначенное, вероятно, для детей постарше. Там было насилие и драки, поэтому она пыталась не уделять ему внимания.
«Люби меня, люби меня, ты знаешь сам, что хочешь любить меня…» – качала ритм музыка в наушниках, счастливая и бодрая. Девчонки в ее классе говорили об этой песне. Ей нравилась самая разная музыка, поэтому она пользовалась такими ситуациями, чтобы решать, что слушать, на тот маловероятный случай, если удастся побеседовать об этом с ними.
Хорошая песенка. В норме она бы подпевала, но сейчас была отвлечена на другое.
В числах была безопасность. Карандаш скрипел по бумаге, добивая очередную длинную задачку на деление. Она перешла к следующей, потому что, пока она занималась этим, она не была занозой и могла в основном игнорировать ощущение в животе.
Она чуяла запах ужина.
Не быть занозой и не путаться под ногами труднее, когда приходится идти к столу.
Карандаш к бумаге, язык зажат между губами. Семь не входит в один, зато входит в четырнадцать… Она считала, подняв глаза к потолку. Голова кивала в такт музыке, хоть она и не обращала внимания на слова.
Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Семь входит в четырнадцать дважды.
Дверь ее комнаты открылась. Папа заглянул и произнес что-то, и она поспешно сняла наушники, обернув их ладонями и прикрыв пальцами те места, откуда шел звук.
Папа выглядел раздраженным.
– Ужин через несколько минут, – сообщил он.
Она кивнула.
– Делаешь уроки?
Она снова кивнула.
Он вошел в комнату, и она опустила глаза, подвинув книгу через стол.
– Деление. Мне проверить твою работу?
Она покачала головой.
– Говори вслух, Кэндзи. У тебя есть голос. Пользуйся им.
– Нет. Сегодняшнее задание я уже сделала. Сейчас делала задания дальше по учебнику.
– Помой руки и будь готова к ужину.
Она кивнула.
Он пошел обратно на кухню, и его движения были отмечены волнами едкого сигаретного дыма. Он пах лучше, чем ужин.
В животе извивались новые плохие ощущения.
Она вырвала лист из блокнота, открыла папку и сунула туда лист в самый конец. Ей было легче оставаться у себя в комнате и сидеть тихо, а лучше всего – делать уроки, потому что любому трудно жаловаться, что она делает уроки. Слишком мало было заданий, чтобы заполнить все время между окончанием школьных занятий и кроватью, поэтому она начала работать вперед. Многие из задач были скучными или непонятными, но спустя какое-то время она начала превращать это в игру. Она надеялась, что сумеет добить учебник математики за третий класс еще до Рождества.
Папка закрыта. Книги убраны в сумку для завтрашних занятий. Она выключила музыку и телевизор, потом погасила свет в комнате.
Ванная была пуста, на горизонте чисто. Она закрыла и заперла дверь, потом взяла с полки одну из металлических корзин, перенесла хранившиеся там полотенца для рук на край стойки, после чего поставила корзину вверх дном на пол ванной. Корзина послужила ей ступенечкой, позволив дотянуться до кранов, что стало для нее труднее с тех пор, как мама с папой установили новую стойку и раковину.
Рукава закатаны, руки тщательно вымыты и высушены, рукава раскатаны обратно. Полотенца отправлены в корзину, корзина отряхнута и снова поставлена на полку.
Затем, ища повода оттянуть ужин, она устроила в ванной то, что мама называла «проходом». Заметив несколько капель воды на стойке, она поспешила к корзине, достала одно из полотенец и вытерла их, а затем снова сложила полотенце и убрала в корзину.
Ее нос сам наморщился, когда она шла по коридору, мимо кухни и через угол гостиной в столовую. Она убедилась, что никто этого не увидел.
Обеденный стол мог бы вместить шестерых; мама гордилась этим, когда его выбрала. Он был старый, блестящий от лака и вообще красивый, но слишком большой для всего лишь троих. Стул папы стоял у одного его торца, стул мамы у другого, а ее стул посередине, так что родители находились по разные стороны от нее, и ей приходилось поворачивать голову, чтобы их видеть. Она села, вцепившись пальцами в край юбки, играясь со складками.
– Сливочный Куриный Гратен с Пармезаном, – провозгласила мама, поставив тарелку.
Несмотря на все свои усилия, Кэндзи не смогла удержаться от того, чтобы наморщить нос, когда оглядела блюдо своим лучшим сомневающимся взглядом. Оно выглядело, как блевотина с корочкой сверху.
Оно пахло, как блевотина с корочкой сверху.
Пока она сверлила это взглядом, мама поставила тарелки для папы и для себя, а потом удалилась в кухню еще за чем-то.
– Ешь, – велел папа.
Она взяла нож с вилкой и сжала каждый прибор в кулаке, ожидая, когда мама вернется.
– Ешь, пока горячее, – сказала мама, прежде чем сесть. Она начала разливать напитки, а Кэндзи принялась трудиться над своей едой.
Это выглядело, как если бы начос пересушили в микроволновке, а сыр вскипел и стал супертвердым. Разница была в том, что начос она все равно бы хотела, даже пересушенные. Столовый нож отказывался резать жесткую корку. От нажима на твердую часть жидкая паста в середине вытекала на тарелку прямо перед ее подбородком, и запах становился еще хуже.
Папа тоже испытывал трудности с нарезанием. Кэндзи открыла рот, чтобы произнести что-то, и из-за запаха и ощущения, ерзающего в животе последний час, вспухла тошнота. Она остановила себя до того, как ее по-настоящему вырвало.
– Буээ, – не удержалась она от звука.
Мамин стул скрипнул по полу. Кэндзи ссутулила плечи и опустила голову, пытаясь дышать как можно меньше.
– Я очень старалась над приготовлением ужина, – произнесла мама. Одна ее рука лежала на спинке стула Кэндзи, другая – на столе рядом с ее тарелкой.
– Просто ешь, Кэндзи, – сказал папа. – Не обязательно съесть все, но ешь.
– Я хотела бы, чтобы она съела все, – возразила мама. – Я часами трудилась на кухне, как рабыня, и ожидаю, что моя дочь будет ценить мой труд.
– Хорошо, Ирен.
Кэндзи сжала свои приборы. С новой силой попыталась разрезать еду. Нож соскользнул и заскрежетал по тарелке. Кэндзи от неожиданности выпустила приборы. Нож со стуком упал на тарелку, а вилка свалилась на пол.
– Никакой благодарности.
– Прости, – сказала Кэндзи маме.
– Мы даем тебе все. Хорошую одежду, хорошую пищу, стилиста, хороший большой дом, а ты все это не ценишь.
Она взглянула на папу в поисках помощи.
– Слушай, что мама говорит. Нам нужно, чтобы ты старалась сильнее.
Она отодвинула стул назад, чтобы нагнуться и поднять вилку с пола. Но мама резким движением пододвинула стул обратно.
– Что ты делаешь? Что твой папа сказал только что, Кэндзи?
Она застыла.
– Он сказал, что ты должна стараться, и твоя первая мысль – встать из-за стола?
Она хотела поднять вилку. Только и всего.
Она была в ловушке. Она ничего не могла ни сказать, ни поделать, когда мама в таком состоянии. Могла только пытаться слушать.
– Ешь ужин, который я для тебя приготовила, – произнесла мама угрожающим тоном.
У нее не было вилки, чтобы есть. Она не могла разрезать еду и сомневалась, что сумела бы заставить себя ее есть, даже если бы разрезала.
Она…
Рука мамы легла сзади ей на шею и пихнула лицом прямо в тарелку, в сливочно-курино-что-то-там.
– Ирен, мы говорили, что не будем наказывать ее физически.
Хватка на шее Кэндзи стала крепче.
– А что ты хочешь, чтобы я сделала, Джулиен? Этот ужин был недешевым и нелегким в приготовлении.
– Я знаю, – произнес он.
Кэндзи еще сильнее ссутулилась и выдохнула, выдув короткоживущую канавку в полужидком соусе на дне тарелки.
– Моя мать никогда для меня не готовила, – заявила мама. – У меня была au pair[1]. Я была бы в восторге – в восторге! – если бы моя мать прикладывала ради меня такие усилия!
Одновременно со вторым «обожала» ее рука двинулась, продвинув и лицо Кэндзи. Оно надавило на край тарелки, отчего он опустился, а противоположный поднялся. Еда съехала вниз.
– Неблагодарная.
Еще одно движение, лицо скользит по гладкой тарелке, снова нажим на край тарелки, приподнимающий противоположный край.
Однако на этот раз тарелка опустилась резко, ударившись о стол. Она треснула, и Кэндзи ощутила рывок боли сбоку лица.
Мама выпустила ее.
– Я не могу. Просто не могу! Не могу! – заявила мать.
– Ничего страшного. Тарелки можно заменить. Если она не хочет есть ужин горячим, может съесть его холодным.
– Джулиен, я трудилась над ним вовсе не для того, чтобы его ели холодным! Какой смысл знакомить нашу дочь с разнообразными кухнями, если она будет вот так швырять еду нам в лицо?
Кэндзи было больно. Она отодвинула лицо от разбитой тарелки и посмотрела вниз с удивлением, потому что блюдо изменилось. И не только потому, что тарелка раскололась и стала видна подставка. Само блюдо раньше было бежево-желто-коричневым, а сейчас его пересекала багровая черта.
– О боже, Джулиен, – сказала мать. – Она измазала кровью весь стол.
Кэндзи вздрогнула, когда стул папы заскрипел. Мама плюхнулась на свой стул, а папа тем временем подошел. Бесцеремонным движением он задрал голову Кэндзи, чтобы видеть лицо. Ее салфеткой он вытер, по-видимому, основную часть блевотной еды. Когда он отвел платок, тот был красным, отчего сердце Кэндзи подпрыгнуло.
У нее никогда раньше не текла кровь. Бывало, ее хватали так сильно, что оставались синяки, но в основном на нее орали.
– Займись этим, – сказала мама.
– Просто смотрю, насколько глубокий порез.
Мать Кэндзи попыталась разрезать еду на собственной тарелке. Вскоре сдалась, швырнув нож и вилку с такой силой, что они проехали треть длины стола.
– Если ты собираешься это делать, то не за обеденным столом.
– Прижми руку вот здесь, – велел папа, поднеся руку Кэндзи к нужному месту. Кэндзи прижала и тут же ощутила укол боли возле скулы.
Его пальцы твердо взяли Кэндзи за руку, и он повел ее в гостиную, потом по коридору в ванную.
– Не знаю, Джулиен, – произнесла мать из коридора. – Не знаю, что нам делать.
– Не знаю насчет тебя, – ответил он, повысив голос, чтобы было слышно, – но ее выкрутасы и этот беспорядок заставили меня потерять весь аппетит.
– Да, – раздался голос матери Кэндзи.
– Давай выйдем. Я отвезу тебя к Чудиле, возьмем бургеры и шейки, как в добрые старые времена.
Глаза Кензи расширились. «У Чудилы» – заведение с лучшими бургерами. И еще там продавали коктейли с мороженым, которые Кэндзи любила больше всего.
– А ты останешься дома, – строго и тихо, чтобы только Кэндзи услышала, добавил он.
При этих словах в ее груди вспыхнуло негодование. Остаться?
– Там ты только сильнее ее распалишь, и ты действительно, действительно могла вести себя лучше сегодня.
Негодование сдулось до примерно половины от того, что было, смешавшись с обескураженным, придушенным чувством вины.
– Держи это на месте, – сказал он, прижав клочок ваты к тому месту, где болело. – Удерживай, пока не остановится кровь. Потом я хочу, чтобы ты прибралась и легла в кровать.
Она не посмела ответить. Ее сердце колотилось, яркая алость крови, которую она продолжала видеть то тут, то там, била ее в самую глубину души, и сегодня как будто был один из таких вечером, когда она абсолютно ничего не могла сделать правильно.
Она лишь кивнула.
Джулиен испустил вздох и вышел обратно в коридор.
Кэндзи осталась сидеть на крышке унитаза, прижимая вату к скуле. Неподвижная, безвредная, тихая, пока не хлопнула дверь.
Если они вернутся к беспорядку, могут рассердиться.
Придерживая ватку одной рукой, она начала прибираться. Когда она очистила тарелку и принялась убирать со стола, от запаха ужина ее снова затошнило, поэтому она схватила одно из висящих рядом с плитой полотенец и прижала им ватку, одновременно закрыв нос и рот, чтобы запах был не таким сильным.
Убирать со стола, одной рукой удерживая на месте ватку и полотенце, получалось медленно, но она справилась. Всю еду она собрала, сложила в контейнеры, а контейнеры отправила в холодильник. Кастрюли и миски, куда все налипло, она вычистила так хорошо, как только смогла.
Шум машины снаружи заставил ее остановиться, тревожно застыть.
Не они. Она продолжила. Все убрала, но отчищать вещи в кухонной раковине было трудно. Она понесла их в ванную, где могла воспользоваться ванной и душем, включив его на максимум горячего. Это сработало, хоть и означало для нее много ходьбы туда-обратно.
Все вымытое отправилось в сушилку. Другие вещи она поубирала, насколько смогла разобраться, что куда. Ей уже приходилось делать это раньше, но тогда было не так беспорядочно и в сто миллионов раз менее вонюче.
Во время одной из ходок она остановилась и посмотрела на пунктир из пятнышек на полу. Проверив, она обнаружила, что, даже несмотря на прижатую ватку и полотенце, кровь все равно стекает по руке и капает с локтя. Кое-что попало на одежду.
Смотреть на кровь было страшно – почти хуже, чем смотреть на ужин.
Она заставила себя исправить ситуацию. Влажные полотенца из корзины в ванной. Кровь не столько впитывалась, сколько стекала, и все больше капало на пол. Кэндзи взяла еще одно полотенце и остановила ее.
Она чувствовала, будто тонет. Сперва в ловушке, теперь тонет.
Она отмыла все, насколько смогла, с колотящимся сердцем и туманом перед глазами, после чего пошла к себе в комнату, чтобы приготовиться ко сну.
Переоделась в пижаму с уточками, щеткой расчесала волосы по двадцать раз с каждой стороны и, выключив весь свет, легла в кровать и плотно закуталась в одеяло.
В доме царила тишина. Единственные звуки – необъяснимые скрипы и кряхтение от самого дома да капанье воды в одну из раковин.
Сердце не переставало колотиться. И лицо не переставало болеть, как бы крепко она ни прижимала к нему полотенце.
Спать было невозможно. Обычно она ложилась в девять, а сейчас было только восемь, судя по часам на стене. Она следила за стрелками.
Когда часы приблизились к девяти, она услышала еще одну машину. Напряглась.
Эта машина свернула к дому. Это они.
Сердце неслось галопом. Она крепко вцепилась в одеяло, парализованная, и закрыла глаза. Если она притворится спящей…
Раздался слабый голос матери. Что-то про беспорядок на полу в разных комнатах.
Голос становился все громче, словно она обнаруживала одну вещь за другой, и каждое обнаружение делало все только хуже. Каждый возглас заставлял Кэндзи все плотнее вжиматься в саму себя.
– Полотенца! – голос матери был не так уж далеко. Ванная находилась всего в нескольких шагах от двери спальни Кэндзи.
Дверь распахнулась, и там стоял папа, и, когда она взглянула, прищурившись, чтобы казалось, что ее глаза закрыты, он даже не выглядел нормально. Он шагал к ней с лицом холодным и страшным.
Он схватил ее за руку с такой силой, что наверняка останется синяк, и выдернул из кровати – из кровати бессонной, но теплой и безопасной, – в коридор, навстречу шуму и безумию.
⊙
Кензи переводила взгляд между неподвижной сценой и Викторией.
– Вот такие вот они, – произнесла она. – Ну, некоторые детали я могла запомнить неправильно.
– Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить, – сказала Виктория.
– Разве не смешно? – спросила Кензи и улыбнулась. – Предполагается, что мы обретаем способности, когда происходят штуки такого рода, но я и с этим не справилась.
– Ты не сделала ничего плохого. Ты не заслужила ничего из этого, – произнесла Виктория.
Кензи кивнула.
– Думаю, да. Не заслужила.
– Остальные об этом знают? Ты рассказывала миссис Ямаде?
Кензи втянула воздух, потом вздохнула.
– И да, и нет.
– Что да и что нет?
– Она знают, на что были похожи мои родители. Они не видели эти дневниковые диорамы, ты первая. Но я им рассказала. После этого Эшли стала относиться ко мне по-доброму. Я рассказала, что сейчас всё лучше, потому что у меня есть способности и родители боятся. Думаю, это так и есть.
– У меня ощущение, что ты рассказываешь людям много такого, что лишь технически правдиво.
– Настоящие правды трудны, если это правды на все времена, – сказала Кензи. – Знаешь, иногда хорошо притворяться, что все идет лучше, чем есть на самом деле.
– Да. Знаю.
Кензи поколебалась, затем подняла руку к своей заколке с сердечками.
– Я это никому не показывала, кроме миссис Ямады, и еще несколько увидели из-за обстоятельств.
Она дважды тюкнула пальцем по заколке. Ощутила легкое пощипывание, и картинка вокруг нее сместилась. Выключилась проекция возле лица.
Виктория подошла и наклонилась.
– Кензи…
Кензи пожала плечами.
– …Чистая правда, надеюсь, ты не против, если я это скажу, но шрама почти не видно.
Проекция отключилась. У заколок была одна задача: накидывать проекцию на один участок лица Кензи. Ее рука поднялась к скуле и нащупала бороздку. Примерно с дюйм длиной.
– Я бы и не заметила, если бы ты мне не показала, – добавила Виктория.
– Я замечаю, – сказала Кензи.
– Окей. Делай то, что должна, но я хочу, чтобы ты знала: я совершенно не считаю, что это плохо.
Кензи возилась с пультом дистанционного управления.
– Не так давно, когда твои устройства остались без питания, ты сказала мне, что ничего нет.
– Я тогда поглядела через плечо, чтоб ты видела только половину моего лица. Я не хотела, чтоб ты увидела это и стала думать обо мне как-то по-другому.
– Я не стала бы.
– Сейчас я это знаю. Тогда была не уверена.
– Окей, – сказала Виктория. И после паузы: – Что произошло с твоими родителями между тогда и сейчас? Я могу спросить?
– Много чего произошло, – ответила Кензи. – Можно я тебе покажу? Там много.
– Можно.
Кензи еще повозилась с пультом и переключила дневниковую диораму на следующую сцену.
Школа.
⊙
Мальчишки продолжали разговаривать между собой, поглядывая в ее сторону и смеясь.
Уже дважды они посылали кого-то говорить с ней и расспрашивать. В первый раз она это проигнорировала. Во второй – дала фальшивый ответ, но этот фальшивый ответ, похоже, их только подстегнул.
Обед почти закончился, и она не знала, что делать. Множество других детей всем видом показывали, что школа отстой, ооо, школа кошмар. Даже телешоу были устроены так же. Но на самом деле нет. Школа – это хорошо.
Не считая тех случаев, когда мальчишки донимают.
О нет. Теперь с мальчишками беседовала Джаниша, а там, куда идет Джаниша, появляются и другие девчонки.
Это отстойно, потому что Джаниша была суперстильная, в новой одежде каждую неделю, а Эмили была очень, очень красивая, с суперчерной кожей – не просто коричневой, а такой черной, что казалась какой-то нереальной. К этой коже она добавляла электрически-синие браслеты, плюс ее мама разрешала ей носить макияж, и она всегда выглядела сногсшибательно потрясающей, хоть ее одежда и не была чем-то этаким.
Кэндзи хотела бы с ними дружить, но вместо этого они зависали с мальчишками, а на нее лишь поглядывали то и дело и смеялись.
Она реально устала, ее лицо по-прежнему болело, когда она к нему притрагивалась, рука болела там, где папа ее схватил, и она была голодна, потому что ни мама, ни папа не приготовили ей завтрак, прежде чем отправить в школу. Они по-прежнему сердились на нее.
Она хотела, чтобы это кончилось, и она не хотела, чтобы это кончилось, потому что, когда закончится школьный день, ей придется возвращаться домой.
На этот раз та компания подослала к ней младшую сестренку Эмили.
– Ты Кензи[2], верно? – спросила девочка. Она только-только вышла из детсадовского возраста. В ее волосы через регулярные интервалы были вплетены яркие разноцветные бусины.
Кензи кивнула.
– А ты Лиззи?
– Лиз. Эээ… а что с твоим лицом?
Кэндзи заставила себя улыбнуться.
– Медведь.
Девочка посмотрела скептически.
– Медведь?
– Мама с папой велели мне вынести мусор, и я пошла, а на улице оказался медведь, он рылся в мусорных баках. Бам, вжик, и он меня достал. Я убежала и вернулась в дом.
– А Леону ты сказала, что это был убийца с топором.
– Потому что я подумала, что он не поверит про медведя.
– Но у нас в городе нет никаких медведей.
– Именно, – сказала Кензи.
Девочка явно была растеряна. Она повернулась, чтобы рассказать остальным.
– Лиз, – окликнула ее Кэндзи. – Мне очень нравятся твои волосы.
Лиз посмотрела на нее как-то непонятно.
– Ты и твоя сестра всегда суперстильные и классные. Я хотела, чтоб ты это знала.
– Ты странная.
Лиз раньше шла, но теперь она уже побежала к остальным.
Сегодня отстойный день. Очень, очень отстойный.
Учитель призвал всех отправляться на дневные уроки еще до того, как Лиз вернулась к группе. Кензи присоединилась к толпе, входящей в школьное здание.
Лиз добралась до остальных, и там повисла пауза.
Потом смех. Кэндзи много в чем не могла разобраться, например как заводить друзей, как общаться с мамой и даже почему, когда говоришь хорошие вещи, тебя в ответ называют странной. Но, по крайней мере, это она понимала. Она умела различать, когда люди смеются над ней, а когда вместе с ней.
Ее рука поднялась к скуле, прикрыв прямоугольную повязку. Кэндзи опустила голову и пошла у самой стены, чтобы слева от нее никого не было.
Все утро никто из учителей не замечал, но из-за того, как она шла в класс, миссис Джонсон заметила. Еще до того, как она нырнула в кабинет, палец учительницы постучал Кэндзи по голове, а потом указал наружу.
Она осталась ждать в коридоре.
– Все садитесь по местам! Я вернусь через минуту! – приказала миссис Джонсон.
Хлопнула дверь.
– Кэндзи, дорогая, что с твоим лицом? – спросила миссис Джонсон.
Уже в четвертый раз ее спросили. Она попыталась найти слова, что-то вроде шуток, которые она говорила другим детям. Попыталась придумать какую-нибудь невинную ложь вроде тех, какие ей уже приходилось изобретать, когда у нее были синяки, когда она была суперусталая и ее всю шатало, когда она приходила с несделанной домашкой, хотя была суперотличной ученицей, потому что дома у нее не было возможности ее сделать.
Это даже не обязательно должна была быть убедительная ложь. Она могла бы скормить учительнице что угодно, даже историю с медведем, потому что учителя были не настолько заботливые, чтобы надавить на нее, и им надо было присматривать еще и за другими детьми. Они приняли бы эту историю и продолжили бы свой день. Тогда и она продолжила бы свой день, и все оставалось бы нормальным.
Даже история про убийцу с топором сгодилась бы.
Возможно, она смогла бы выдумать еще более глупую историю. Дурацкое какое-нибудь животное, например слон. И смешное оружие, например… дротик для газона. Она бы рассказала это миссис Джонсон и рассмеялась, и миссис Джонсон закатила бы глаза и вернулась вместе с ней обратно в класс, улыбаясь.
Все слова покинули Кэндзи, и она разревелась.
⊙
Стул был слишком велик для нее, а одеяло царапалось. Это была шерстянка из тех, какими можно посуду оттирать, теплая, но не приятная. До того кто-то дал ей свой пиджак со сверкающим бейджем на груди, и он неуклюже топорщился у нее за спиной. Она бы подалась вперед, чтобы его поправить, но тогда одеяло у нее на коленях могло бы сползти на пол.
Она много о чем рассказала, иногда снова и снова повторяя одну и ту же историю, пока не начала злиться на то, какими забывчивыми они прикидываются. Потом она стала клевать носом, и они оставили ее в покое. Проблема была в том, что она начала кемарить, но не прошла этот путь до конца. Теперь она была просто утомленной и полусонной, но не могла окончательно заснуть.
Вокруг нее мельтешили взрослые, и всякий раз, когда кто-то показывался, она нервничала – а вдруг это кто-то из родителей, и тогда у нее будут неприятности.
Когда появился супергерой, она подумала, что это сон, потому что она наполовину спала, а у этого человека в сине-красный костюм были встроены крылья, соединяющие запястья с лодыжками. И еще у него был странный плащ, и еще маска со вделанной в нее налобной лентой.
– Привет, – поздоровался он.
– Привет, – отозвалась она.
– Можно я тут сяду?
Она кивнула с яростной резкостью.
Он сел на стул рядом с ней. Она сменила позу, скорчила гримасу, и он, похоже, это заметил. Он помог с комком позади поясницы, а потом взял одеяло, сложил заново и накрыл ее колени так, что большая часть одеяла не валялась на полу.
– Хочешь перекусить? – предложил он и достал набор снэков, видимо, купленных в торговом автомате.
Она прикоснулась, затем взяла пакетик крендельков в шоколаде.
– Меня зовут Аэробат, – представился он.
– Меня Кэндзи, – ответила она и открыла пакетик.
– Знаешь, супергерои вроде меня выходят в костюмах каждую ночь. Немалая часть нашей работы состоит в том, что мы пытаемся помогать людям в беде. Для этого мы в том числе навещаем полицейские участки вроде этого и больницы.
– Я не такая уж важная птица, – произнесла она.
– Никогда заранее не знаешь, – ответил он. – Можно мне штучку?
Она протянула ему пакетик. Он взял кренделек в шоколаде.
– Мм, вкусно, – сказал он.
Она тоже взяла один, попробовала и кивнула.
– Очень вкусно. Спасибо.
– Когда мы протягиваем руку людям, нуждающимся в помощи, мы в том числе пытаемся дать им знать, что, если им потребуется помощь, они могут позвонить нам. Особенно если проблемы связаны со способностями или какими-то странностями.
У него был герметично закрывающийся конвертик, а в нем – визитка с изображением пропеллера, как на груди Аэробата, лист со стикерами, временные татушки, белая ручка с логотипом и коллекционная карточка.
Кэндзи прижала конвертик к груди обеими руками.
– А еще мы пытаемся делать вот что, – продолжил он. – Мы спрашиваем у людей, можем ли мы сами как-то помочь. Тебе что-нибудь нужно, Кэндзи?
Ей пришлось поразмыслить.
– Можно вы меня обнимете? – попросила она.
– Ох, крошка, – ответил он. – Я бы с огромной радостью, но вокруг много чего творится, и нам велят ограничить физические контакты, пока это не закончится.
– Окей.
Он поколебался, затем решился:
– Что скажешь, если я возьму тебя за руку?
Она снова кивнула.
Его рука была громадная и теплая. В ткани каким-то образом застрял мелкий камушек, но он, похоже, не замечал. Камушек немного впился ей в палец, но она не хотела на это указывать – а вдруг этот мужчина уберет руку и уйдет.
Спустя какое-то время подошла женщина. Белая, низенькая и не особо худая.
– Здравствуйте, миссис Ярис.
– Привет, Аэробат.
– Джун – это друг, – пояснил Аэробат. – Это как раз ее работа – удостоверяться, что ты в безопасности и счастлива. Ты и множество других детей. Она по этой части хороша.
– Хотелось бы, – произнесла миссис Ярис. Ее тон смягчился, когда она посмотрела на Кэндзи. – Я справляюсь.
– Я не очень понимаю, – сказала Кэндзи.
– Как ты думаешь, что будет дальше?
Кэндзи пожала плечами.
– Полиция задавала мне много вопросов. Думаю, мои родители получат штрафной билетик, как когда папа превышает скорость, а потом я вернусь домой.
– Часть моей работы, Кэндзи, делать так, чтобы молодые люди под моей опекой чувствовали себя в уюте и безопасности. Когда мы не знаем точно, что положение дел хорошее, мы временно отправляем их в другие семьи.
Кэндзи попыталась это переварить.
– Что думаешь? – спросил Аэробат.
– Пожалуйста, – произнесла Кэндзи еле слышно.
⊙
– Учителя читают ей панегирики, она не влипала ни в какие неприятности, ее успеваемость блестящая.
Говорила в основном миссис Ярис. Кэндзи, прячась за ней, разглядывала мужчин.
Один был бородатый, с густыми черными волосами, стянутыми на макушке в пучок. Футболка с капюшоном туго обтягивала могучую грудь. Татуировка, черная краска на черной коже, была едва видна. Буквы. Кэндзи прочла лишь слово «стена» в конце.
Второй мужчина – худощавый, в застегнутой на все пуговицы рубашке. Его голова уже начала лысеть, от нижней губы к подбородку опускалась узенькая бороденка, за не совсем сомкнутыми губами виднелась тонкая полоска зубов, хотя выражение лица было нормальным.
– Кэндзи, – обратилась к девочке миссис Ярис. – Это Кейт и Антонио.
– Рада познакомиться, – сказала Кэндзи.
– Заходи. Будь как дома, – пригласила ее миссис Ярис. – Кейт, Антонио, у вас есть мой номер. Он только для чрезвычайных ситуаций, иначе мой телефон звонил бы не переставая.
– У нас есть ваш номер, у нас есть номер службы опеки, номер больницы, если вдруг понадобится, у нас должно быть все, – произнес большой.
– Я знаю, это немного не те сроки, на какие вы надеялись.
– Я справлюсь, – ответил худой. – Спасибо за все.
Кэндзи широко распахнутыми глазами смотрела, как взрослые заносят мешки. Три больших черных мусорных мешка с ее пожитками. Одежда, старые школьные принадлежности, проекты, картинки, которые ей нравились. Зубная щетка и прочие гигиенические штуки.
Дом был меньше, чем ее, но довольно красивый. Внешние стены пластиковые, в одном месте пластик выгнулся назад, и сад имел слегка неопрятный вид, но каких-то супербольших проблем не было.
На холодильнике висела табличка, немного напоминающая календарь, но в ней было три строки и где-то десяток столбцов. Под ней висел кармашек, а в нем – кучка заламинированных символов и лиц.
Она вытащила одно. Сердитое лицо вроде тех, которые иногда появляются на телефонах, красное с язычками пламени вокруг.
– Это наш трекер настроения, – пояснил большой. – Он помогает нам понимать, как дела у других. Я могу туда влезть и достать… дай найду. Вот оно. Возбуждение. И я помещаю его наверх, напротив своего имени.
Большой мужчина, стало быть, Кейт.
Второй тем временем разговаривал с миссис Ярис.
Кэндзи покопалась в кармашке. Нашла голову с витающими вокруг нее буквами «z».
Усталость. После всех событий она устала.
– Идеально, – произнес Кейт. – Возможно, сегодня вечером мы сделаем что-нибудь простое, и, если ты устала, можешь пойти отдохнуть. Так твоя усталость не будет такой уж проблемой. Видишь, как это работает?
Кэндзи кивнула.
– Если тебе понадобится что угодно, можешь поговорить с нами, окей? Антонио занят с проектом по работе, ближайшие несколько дней он должен сосредотачиваться на нем, но, помимо таких моментов, мы здесь, чтобы тебе помогать.
– Окей, – сказала она. – А мне что тогда делать?
– Тебе… хорошо учиться в школе, плюс будешь помогать по дому. У нас есть колесо домашних дел, вон, рядом с таблицей настроений, видишь? Каждый день мы его будем поворачивать на одно деление по часовой стрелке, и против каждого имени будет новая, другая обязанность.
– Кейт, до свидания! – окликнула его миссис Ярис.
– До свидания! – прогудел в ответ Кейт. Он был громким так, как бывают громкими только крупные люди. Опустив руку, которой помахал на прощание, он улыбнулся.
Вернулся Антонио.
– Хочешь посмотреть свою комнату?
Кэндзи кивнула.
Это была… ну, комната. Мусорные мешки отправились на кровать с одного конца, а кроме них, почти ничего и не было.
– Мы тут подумали, – сказал Кейт. – Сегодня или в ближайшие несколько дней мы можем устроить шопинг. Ты сможешь купить любые украшения для своей комнаты, какие захочешь, даже краску, и мы сделаем это место твоим.
– Я хотел бы заодно купить что-нибудь к холодильнику и для гостиной, – добавил Антонио.
– Оо, хорошая идея, – произнес Кейт. Он выглядел, как некоторые мальчишки из класса, возбужденно обсуждающие любимую игру, но вел себя очень вежливо.
– Я, может, не надолго тут останусь, – сказала Кэндзи. – Если мои родители избавятся от неприятностей, меня могут отправить обратно к ним. Может, вам не стоит покупать мне вещи.
– Стоит, стоит, – ответил Кейт. – Все, что поможет, все, что тебе нужно, просто дай нам знать.
Она понимала, что миссис Ярис сказала им что-то.
Непохоже, что ее родители избавятся от неприятностей в скором времени. Иначе ее не поселили бы здесь вот так, и эти два человека не рассуждали бы о таком далеком будущем.
Пройдет еще немало времени, прежде чем она вновь увидит родителей? Если она вновь увидит родителей?
Легкое, порхающее чувство поселилось в ее груди, и она почти что не понимала, что это. Она не была уверена, что в кармашке найдется смайлик, который бы ему соответствовал.
Осторожное, опасливое облегчение.
⊙
Она беспокоилась, ерзала.
Взрослые разгружали сумки из магазина. Она тоже принесла одну большую сумку. Кейт был поваром, но списком покупок заправлял Антонио. Он явно любил командовать, но Кейту это, похоже, нравилось, так что все было нормально. С ней он держался далеко не так начальственно, и ее это на сто процентов устраивало.
Сыры, и овощи, и фрукты, и мясы.
– Хочешь чем-нибудь помочь? – спросил ее Кейт.
– Окей.
– Вот, возьми и убери в тот ящик.
Она послушалась. Лук – в нижний ящик возле холодильника.
– Это передай Антону…
Мясо отнесла к Антону. Тот убрал часть в холодильник, часть в морозилку.
Она потерла руки друг о дружку.
– Что, руки липкие?
Она покачала головой.
– Можешь убрать вот эти хлопья в тот буфет? – попросил Кейт. – Отлично. Разбираем продукты просто молниеносно.
Она снова потерла руки. Принесла еще несколько вещей, после чего оказалась лицом к лицу с Кейтом, стоящим на полу на колене.
– Антонио, – окликнул своего партнера Кейт. – Не подашь мне трекер настроения?
Антонио снял эту штуку с холодильника – и таблицу, и кармашек.
– Позавчера ты выглядела расстроенной. Потом мы пошли поесть, и все было хорошо, правда?
Она кивнула.
– На следующий день мы ели спагетти, и ты держалась тихо. Мы посмотрели фильм, который тебе, кажется, понравился.
– Понравился.
– И сегодня похожее ощущение. Ты держишься тихо, и тебя что-то грызет.
Она пожала плечами.
– Тебе не обязательно говорить, что именно, но если ты покопаешься в этом кармашке, то, может, найдешь подходящее лицо, которое покажет, с каким чувством ты борешься прямо сейчас.
Она поколебалась. Потом принялась копаться в кармашке. Она нашла лицо – одно из тех, про которые раньше почти убедила себя, что никогда в жизни не использует. Обычное лицо, кофейно-коричневое, с синим оттенком вблизи макушки, полностью уходящим на полпути. Капельки пота, широко раскрытые глаза без зрачков и две крохотных ручки по бокам, тянущие за щеки.
Она увидела выражение на их лицах и пожалела о своем выборе. Беспокойство и что-то большее. Что-то, что заставило их отпрянуть.
– Спасибо, что дала нам знать, – произнес Кейт. – Это обычно в районе ужина, да?
Она пожала плечами.
– Обычно. Ужин всегда был чем-то большим.
– Ну, мы не можем каждый раз ходить ужинать в ресторан, – сказал Кейт.
– Я знаю. Мама всегда подозревала, что в ее еду плюют, если только не приготовила эту еду сама или не видела своими глазами, как ее готовят.
– Не думаю, что такое происходит очень часто, – произнес Кейт. – Я бы не стал об этом волноваться. Но для тебя это большой стресс, а?
– Ага.
– А что если ты сама будешь решать, что на ужин?
– Разве это не еще больше стресса, когда приходится делать выбор? – возразил Антонио.
– Мы сделаем что-нибудь, что почти всегда бывает вкусно и невозможно испортить, – сказал Кейт. – У нас есть ингредиенты для пиццы в сковородке, верно?
– Есть, – подтвердил Антонио.
– У нас есть пепперони, разные перцы, грибы, ветчина, курица, маринованные огурчики и вообще все на свете, – перечислил Кейт. – Что скажешь, Кэндзи? Ты можешь сама решить, что мы положим на пиццу, мы сделаем ее настолько хрустящей или мягкой, насколько ты хочешь, ты только скажи нам, что сделать, и мы это сделаем.
Она улыбнулась.
– Вы купили шоколадную крошку и шоколадный соус.
– Думаю, мы можем попробовать, – сказал Кейт.
– По-моему, мы должны питаться чем-то здоровым, – возразил Антонио.
Кейт встал и прошел через кухню к холодильнику, рядом с которым стоял Антонио. Обвил его тощее тело своим ручищами.
– Одна крохотная пицца с шоколадной крошкой, шоколадным соусом и… маршмеллоу?
– Да, – согласилась Кэндзи очень серьезно. – Обязательно.
– В качестве лакомства после пицц с более полезными ингредиентами, – закончил Кейт, придвинув лицо вплотную к лицу Антонио.
– Договорились, – согласился Антонио.
Кейт поцеловал Антонио. Кэндзи улыбнулась.
– Давайте всё уберем, а затем начнем эксперименты, – предложил Кейт. – Повесь табличку настроения обратно на холодильник, а потом я передам тебе молоко, чтобы ты передала его Антонио, а он убрал в холодильник.
Она кивнула.
Таблица вернулась на холодильник, и ячейки остались пустыми, потому что магниты там ничего не удерживали.
Она заметила, что Кейт глядит на нее краем глаза, и потянулась в кармашек за улыбающимся лицом.
Она не чувствовала себя на сто процентов на пути к улыбке, но все равно оставила этот смайлик, поместила в табличку.
Кейт пытался скрыть это от нее, но она заметила, как он сжал кулак и сделал небольшой, но торжествующий жест, прежде чем Антонио обнял его и закрыл ей обзор.
⊙
Легкое потряхивание выдернуло ее из сна. Она открыла глаза.
– Э-хей, – произнес Антонио. Он стоял над ее кроватью. Ее покрывало было украшено узором из космооперы; его они выбрали, когда шопились спустя два месяца после ее переезда сюда. Лавовая лампа в углу отбрасывала по всей комнате свет и тени.
Кейт спал в ее кровати; книжка, которую он читал, пока не задремал, свисала с пальца, который он просунул между страниц. Кэндзи заснула после Кейта и теперь лежала в кровати, положив голову ему на руку.
– Я хотел разбудить мужа, чтобы отвести в постель. Он спит как убитый, верно?
Кэндзи кивнула и улыбнулась.
– Я разбудил тебя, прежде чем разбудить его, прости, – сказал Антонио.
– Ничего страшного.
– Извини, что я не так много времени рядом, – продолжил Антонио. – Меня повысили год назад, и я все еще пытаюсь нагнать своих коллег.
– Я не против. Я тоже много в чем пытаюсь разобраться.
– У нас обоих никакого опыта в роли родителей. У Кейта хотя бы есть какой-то опыт работы няней. Надеюсь, мы справляемся неплохо.
– Вы справляетесь идеально, – ответила она.
– Я так не считаю, но рад, что ты так считаешь. Если тебе что-то нужно, надеюсь, ты скажешь нам. Мы хотим обращаться с тобой как надо.
Как она могла хотя бы выразить словами? Одно то, что он это сказал, уже супер-гипер-важно.
– Мне нужно кое-что, – произнесла она. – Два кое-чего.
– Что за кое-чего?
– Я не хочу быть Кэндзи. Я так устала, что люди постоянно понимают неправильно.
– Это… на самом деле довольно сложно, – сказал он. – Есть правила. Даже такие простые вещи, как новая прическа, становятся очень сложными, когда приходится проверять их постоянно.
– Потому что я не ваша.
– Потому что… – начал он. – Я не знаю. Но сейчас одиннадцать ночи, а я на ногах с пяти. Давай обсудим это в другой раз.
– Окей, – согласилась она.
– Пока что я порасспрашиваю, чтобы убедиться, что так можно. А что второе?
– Можешь не забирать его? Пожалуйста?
Кейт спал в неуклюжей позе – попа на кровати, ноги на полу, спина и голова на передней спинке и подушке. На руке остался слабый след там, где в нее вжалось лицо Кэндзи. Антонио протянул руку, чтобы притронуться к его лицу.
– Пожалуйста? – повторила она. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?
– Предлагаю компромисс. Пятнадцать минут. Потом я приду и отведу его в постель. Если он будет так спать, завтра утром у него будет болеть спина, и он ничего не сможет делать вместе с тобой.
– Окей, – кивнула она.
– Договорились?
– Договорились.
Антонио вытянул руку и похлопал Кэндзи по голове.
Он ушел, попутно приглушив свет, так что лавовая лампа осталась единственным его источником, и оставил дверь приоткрытой.
Никогда она не чувствовала себя так расслабленно и безопасно, как в этот самый момент, но именно то, что ей было так хорошо, ее и тревожило. Необъяснимый, ужасный страх вспух внутри нее, хуже, чем смайлик «ужас», который появлялся на дверце холодильника исключительно как шутка, когда была очередь Антонио готовить.
Чем сильнее она любила эти моменты, тем сильнее боялась их потерять. Любовь была неуверенная, осторожная, словно новорожденный жеребенок, который делает спотыкающиеся первые шаги, но постепенно справляется все лучше. Страх был, как будто кто-то внутри нее безумно рисовал мелком, бросая вызов линиям, которые должны были нести цвета, но цветов-то и не было. Только… черный.
Она опустила голову на руку Кейта.
⊙
Виктория ходила взад-вперед.
– У него нет лица, – отметила она.
Неподвижный образ Кейта, полулежащего на кровати с детской книжкой, опасно держащейся на кончике пальца, был неполон – лицо осталось не отрисованным. Все прочее было максимально реалистичным, от волос на спине до кутикул и пор на коже. Лицо выглядело как палитра художника, а не как холст художника: мешанина цветов неопределенными пятнами.
– Да, – согласилась Кензи.
– Почему?
– Потому что он меня попросил, – ответила Кензи.
⊙
– Мы ужасные приемные родители.
Кензи безмолвно, одними губами произнесла «нет!», сердито сведя брови.
Они любили сидеть на качелях возле барбекю. Если она правильно располагалась в своей комнате, то могла подслушивать. Часто это было хорошо, потому что она могла слышать, как они воркуют друг с другом, или, если они беспокоятся о деньгах, она могла не просить о каких-то покупках.
– Кошмарные, – согласился Антонио. – Особенно ты.
Кензи наверху помотала головой.
– Признаю. Я намного, намного хуже тебя. Тебе, по крайней мере, хватило приличия быть трудоголиком.
– Я не трудоголик, Кейт.
Раздались перешептывания, потом они оба рассмеялись.
Обеспокоенная, Кензи сидела у окна, поджав колени к груди и храня молчание.
– Я слишком люблю эту девочку. Она до безобразия умная, решительная, все твердят о том, какая она миленькая, и она читает для удовольствия. Если бы я мог сделать тебя беременным…
– Ты стараешься изо всех сил.
– Ха-ха. Я серьезно. Я хотел бы такого ребенка, как она. Я бы гордился до глупости, если бы мой ребенок был хоть вполовину таким замечательным, как она. Я кайфую от того, что каждый день просыпаюсь и провожу время с вами двумя. Хочу делать это подольше.
– Кейт, ты не можешь.
– Мы можем обсудить с людьми варианты. Они мало упоминали биологических родителей, но их посадили, и, похоже, там было что-то плохое. Мы могли бы выяснить, какие требования, и убедиться, что мы расставили все точки над «i», верно? Мы были бы абсолютно худшими приемными родителями, если бы взяли первого же приемного ребенка, а через полгода начали бы спрашивать о ее удочерении.
– Абсолютно, неоспоримо худшими.
Кензи распахнула глаза.
Она понятия не имела, что ей делать с этим чувством, но знала, что что-то сделать должна.
⊙
– Кхем, – произнесла она.
Подростки продолжали беседовать. Ее внимание было приковано к тому, кто сидел один на краю скамейки и молчал.
– Кхе-хем.
– Чего тебе? – спросил подросток. Он повернул голову и обвел ее взглядом. – Пошла на хер.
– Помнишь тот день, когда девятые классы занимались с третьими, четвертые с десятыми и так далее?
Он посмотрел на нее с глубоко оскорбленным видом.
– Кореш, к которому тебя прикрепили, сказал мне, что ты очень крут в компьютерах.
– Я ничего так. А что?
– Мне нужна помощь с телефоном.
– Отвали, – сказал он.
– Я сделаю все, что угодно, – пообещала она.
Он посмотрел на нее.
– Ты слишком мелкая, чтоб быть кому-то полезной.
– Я дам тебе свои обеденные деньги.
– Сколько? – спросил он.
Она покопалась в кармане, считая мелочь.
– Не пойдет, – сказал он.
– Мне дают доллар и двадцать пять центов каждый будний день, кроме среды, которая день пиццы, там мне дают два пятьдесят. Я могу давать тебе часть денег каждый день, пока не рассчитаюсь.
– Двадцать баксов, и это не должно занять больше времени, чем эта большая перемена.
Она энергично закивала.
– Пошли. Библиотека, – сказал он.
Они вошли со двора в школьное здание и поворачивали направо, пока не оказались в библиотеке. Она представляла собой одно большое помещение, окна которого смотрели на то самое место, где они только что беседовали.
Он плюхнулся за компьютер.
– Телефон?
Она протянула ему телефон.
– Разблокируй его.
Она разблокировала.
– И что тебе нужно? – спросил он.
– Мне нужно, чтоб я могла искать в интернете.
Под ее взглядом он нажал иконку. Браузер не зашел в интернет, а вместо этого загрузил страницу с говорящей машинкой, предлагающей какие-то безопасные, заранее проверенные поисковые слова.
– Тебя пасут, – сообщил парень.
– Я не знаю, что это значит.
– Они поставили программу на твой телефон. Она контролирует интернет, мессенджеры, контакт-листы, еще передает твое местонахождение, так что они каждую секунду знают, где ты.
– Окей, это ладно, но я хочу, чтоб могла искать разные вещи в сети.
– Ты еще слегка маловата для порнушки.
– Уээ. Нет, не интересно, спасибо, мистер. Другое.
Он повернул голову и глянул на часы.
– Я могу дать тебе лекарство. Понадобится, чтобы ты поменяла свой фон.
– Но мне нравится мой фон.
– Смотри, – сказал он. – Вот мое быстрое, легкое и грязное решение. Мы сменим фон на синий и серый. Поставим браузер, достаточно незаметный, чтобы эти программы не знали, как контролировать, что ты видишь… Так, скачка тоже заблокирована.
– Угу, – кивнула она.
– Передачу файлов обычно не блокируют. Давай попробуем скачать на школьный комп… теперь по моему кабелю перекинем файл…
Это заняло минуту.
– Вот. Теперь у тебя есть браузер. Они проверяют твой телефон?
– Постоянно. Они очень сильно следят за тем, что я смотрю, что слушаю, что ищу в сети…
– Это кошмар, – произнес подросток.
– Это классно, потому что они заботятся.
– Если они проверяют, мы должны быть осторожными. Мы сделаем вот что: кружки под иконками сделаем темно-серыми. Теперь кликаем на нашу свеженькую программу-искалку, держим… и вот варианты. Назначим кастомную иконку, пиксельного монстра из Космических захватчиков, и цвет сменим на темно-серый.
Она смотрела, как иконка меняется с онлайн-папки на спрайт из старой игры. Затем спрайт стал невидимым на свежеустановленном фоне.
– Кликни в этом месте, и браузер запустится, – пояснил парень.
Она подпрыгнула на месте и обняла его.
– Окей, отвали. И давай мне мои деньги.
Она вручила ему сегодняшние деньги.
Она получила доступ, который хотела. Теперь целый мир информации у самых кончиков пальцев. Она отправилась прямиком в туалет и села на унитаз, чтобы обеспечить какую-никакую приватность.
Печатать было трудно, особенно поскольку она знала, что у нее мало времени. Всего пару дней назад она подслушала их разговор о том, что возможно, они возьмут ее насовсем. Ей нужно было каким-то образом зафиксировать это решение. Неправильно, что она ничего не предпринимает, пока они делают что-то настолько монументальное.
Она ввела первый поисковый запрос.
как показать челвоеку что я его люблю
Она перечитала фразу, исправила опечатку и нажала Ввод.
Она читала, изучая материал усерднее, чем когда-либо изучала математику или естественные науки. Всякий раз, когда она не сидела в классе, учась или практикуясь, она была в обнимку с телефоном. Слишком много было путей, много ключевых фраз типа «как продлить отношения».
⊙
Кензи шаркала ногой по полу мастерской.
– Ох, Кензи, – произнесла Виктория.
Да, она понимала.
– В защиту могу сказать – мне было девять, и я ничего, совершенно ничего не знала, – сказала Кензи и улыбнулась. – Я хотела сделать свою часть дела и добиться, чтобы произошло нечто реально потрясающее, чтобы самые классные, самые потрясающие люди в мире смогли меня удочерить.
– Это бы так или иначе все равно случилось, если бы вообще случилось.
– Мне это уже говорили.
Повисла долгая пауза. Никто из них не горел желанием нажать на кнопку или переключить диораму на следующую сцену.
Виктория кинула взгляд в столовую. Родители оставались на месте. Кензи владел соблазн возобновить наблюдение, но, в общем-то, это не имело значения.
Наблюдение было сродни поиску спасения в числах, как в те давние дни. Что-то, во что можно нырнуть, чтобы реальная жизнь не казалась такой уж реальной или важной.
– Если бы я пометила цветами вот эти, следующие сцены, ты, наверно, догадываешься, там было бы много розового.
Виктория кивнула.
– Я это пропущу. Надеюсь, ты не будешь против.
– Определенно не буду.
Кензи нажала на кнопку дважды. Картинка дернулась, следующая продержалась лишь долю мгновения.
Затем последствия. Кензи вздрогнула.
Так стыдно.
⊙
– Господи. Господи!
Кензи попятилась, распахнув глаза. Они распахнулись еще сильнее, когда Антонио вошел в комнату из примыкающей к ней ванной. Ее пальцы вцепились в ночнушку.
– Ты в порядке? – спросил ее Антонио.
– Да, – ответила она, но взглянула на Кейта, увидела, что он в ужасе, и отступила еще чуть-чуть.
– Кейт, ты ее пугаешь.
– Я сам напуган, и совсем не чуть-чуть! Она меня разбудила, и я подумал, что это ты.
– Малыш, – произнес Антонио. – Сядь на кровать. Глубоко дыши, окей? Она первый приоритет, помнишь? Если ты напуган, она тоже будет напугана.
Она и была напугана. Определенно. Все пошло куда-то не туда, и она не на сто процентов понимала почему.
Кейт сел обратно на кровать.
– Сейчас я отведу ее в постель. Мы поговорим, а ты пока приди в себя. Окей?
Кейт кивнул.
– Пойдем, Кенз, – обратился к ней Антонио. – Давай ты снова ляжешь в постель.
Когда он взял ее за руку, ее трясло. Она позволила ему отвести ее по коридору в ее комнату; оглянувшись назад, она увидела, что Кейт сидит, опустив голову, с широко распахнутыми встревоженными глазами.
– О боже, – произнес Антонио.
– О боже – это правильно, – ответила Кензи таким же микроскопическим голосом, какой она себя чувствовала. – Я не знала… я не знаю, как это произошло.
– Многие люди делают так, потому что это случалось с ними самими.
– Со мной такого не случалось.
– Тогда откуда вообще у тебя появилась эта идея?
Она была уже в своей комнате. Вот ее телефон. Она могла показать, объяснить, но…
– Дети в школе говорили.
– Ох, Кензи, родная, это не нужно. Личное пространство есть личное пространство, и оно только для него и меня, потому что мы женаты, понимаешь?
Она кивнула, твердо. Ее сердце все еще колотилось, и в животе оставалось тошнотное ощущение.
– Я думаю – и я спрошу Кейта, но, думаю, будет полезно для всех, если мы поговорим со специалистом по таким делам. Как ты считаешь? Не повредит, верно?
Она кивнула.
– Не повредит.
– Пожалуй, я завтра этим займусь в первую очередь. Можно я тебя обниму?
Она кивнула. Обнимашки – лучшая вещь на свете, когда она чувствует себя так ужасно, как сейчас. От них эта ужасность почти что растаяла.
Он поцеловал ее в лоб.
– Ложись. Я тебя заверну в одеяло.
Она легла. Он ее завернул.
Она не заснула.
⊙
– Мой самый любимый человек даже не встречался со мной глазами, – произнесла Кензи. Она сидела на стуле и болтала ногами. Кончики пальцев скребли по полу. – Ближайшая встреча с врачом, о которой Антон – это было его домашнее прозвище – смог договориться, была через неделю после того происшествия.
– Что случилось? – спросила Виктория. – Не помогло?
– Они перестали общаться в обычных местах, где я могла бы подслушивать, и впервые за все время, что я там была, Кейт стал ходить на работу, а не работал из дома. Это означало, что они говорили по телефону, все стали дальше друг от друга, а потом была эта встреча-беседа с психотерапевтом и детской опекой, она на меня налетела, как поезд.
Кензи переключалась между сценами. Диорамные образы: она с телефоном. Она с радионяней, которую Кейт и Антон держали на тот случай, если возьмут себе младенца.
– Я просто хотела знать, что происходит. Поэтому скачала то же самое приложение, которым они блокировали мой телефон и следили, куда я хожу. Я поставила его на их телефон и скрыла его так же, как тот парень в школе скрыл иконку на моем. Я не контролировала, куда они ходят в инете, но сделала так, чтобы просматривать их текстовые сообщения.
⊙
Она назначила себя родителем, и поэтому приложение-пастух позволяло ей мониторить местонахождение Кейта.
Она открыла дверь, как только он въехал на подъездную дорожку. Похоже, он испугался, увидев ее так неожиданно.
– Привет, Кенз, – поздоровался он.
В его словах не было той сердечности, что была в первые дни. И никаких обнимашек в дверях.
Только рука на плече.
Она прочла последние сообщения. Она знала, что давит на его сердце.
«Это такая ситуация – если все пройдет плохо, мы никогда не сможем принять или усыновить ребенка».
«Все пройдет хорошо. Мы объясним».
«Антон, я всерьез беспокоюсь».
«В подобной ситуации мы должны быть открыты перед опекой и ради девочки, и чтобы прикрыть свои задницы. Честность – лучшая политика».
Они никогда не удочерят ее, они не усыновят и не удочерят никого. Они одни из лучших людей и родителей, каких она знает, и они навсегда потеряют возможность быть родителями. Из-за нее.
Она обдумывала, не сбежать ли, но опасалась, что от этого станет только хуже.
Загнана в угол. В ловушке. Тонет.
Все было не так. В школе было не так, потому что она пыталась изображать нормальность, которую совершенно не чувствовала, тренировалась быть обычной и будничной, чтобы быть готовой сегодня, и люди думали, что это выглядит натянуто, а это заставляло ее чувствовать, что ей надо практиковаться больше. Получилась петля обратной связи, из-за которой ее стали звать жутенькой.
Она хотела вопить и швыряться вещами, и одновременно она хотела свернуться комочком, и грызть собственные ноги, и продолжать грызть, пока от нее ничего не останется.
– Я привез снэки, – сообщил Кейт. – Не знаю, уместно ли это, с учетом того, что у нас сейчас будет.
– Я тоже не знаю, – ответила она.
– Все, что тебе надо делать, это говорить правду. Я не собираюсь просить тебя говорить или делать что-то большее. Да?
Она кивнула.
Он улыбнулся. Протянул руку и встрепал ей волосы. Она попыталась их пригладить.
– Поможешь достать снэки?
Она поспешила за мисками для чипсов и арахиса в шоколаде.
Несколько минут спустя появился Антонио и решил, что к ситуации лучше подойдет, если снэков будет поменьше. Слишком много, указал он, будет похоже на вечеринку, а сейчас будет не вечеринка.
Пришли сотрудники детской опеки, следом психотерапевт.
– Я поговорю с ней наедине? А потом обменяемся? – предложил он, глядя на миссис Ярис и вторую женщину.
⊙
Кензи подбросила пульт и поймала его.
Она посмотрела на неподвижный образ. Она и психотерапевт. Она нашла изображение психотерапевта в какой-то книге и использовала его, чтоб отрисовать составной образ, что помогло получить точную картинку в целом.
– Что произошло? – спросила Виктория.
– Я изучала, – ответила Кензи. – Кейт и Антон искали ресурсы, и я их все прочла, насколько смогла, чтобы понять, что я должна говорить, чтобы все исправить.
– Они подумали, что тебя подучили.
– Да. Они подумали, что меня подучили, и решили нас на время разделить. Новый дом, новые приемные родители. И это та точка, где я просто должна была взять плохую ситуацию и сделать ее в сто раз хуже.
– Кензи…
– Это мое! Вот такая вот я. Любой другой, если ему кто-то нравится, у него есть внутри какой-то тормоз. Он думает, о, я люблю этого человека, я его очень люблю, поэтому я сделаю то-то и то-то, и подарю ему вот этот подарок, и бам, этого достаточно. Но это не я. Когда я кого-то люблю, оно переливается через край и создает чертов бардак. Я не знаю, где остановиться, а когда ситуация начинает выходить из-под контроля, я только сильней стараюсь.
Она нажала на кнопку.
⊙
– Кензи, есть десять, нет, двенадцать причин, почему сейчас тебя не должно быть здесь. Ты не можешь продолжать в таком духе.
– Я хотела с тобой повидаться.
– Кензи, – произнес он. Опустился перед ней на колени. Положил руки ей на плечи так, словно пытался минимизировать контакт, касаясь лишь подушечками ладоней и растопырив пальцы. – Я бы с огромным удовольствием повидался с тобой. Но наш лучший шанс вернуть все в норму – это сделать перерыв, придерживаться своих распорядков и не поднимать волн.
Его коллеги смотрели. Кензи судорожно сглотнула.
– Ты сейчас должна быть в школе.
– Там было собрание.
– И ты не должна быть здесь, это только вызывает вопросы.
Она потянулась в поисках хоть какого-то ответа или способа, как все исправить.
– Кензи. Позавчера в книжном. Это была ты?
Ее рот открылся, потом закрылся.
– Нет, – соврала она еле слышно.
– Откуда вообще ты узнала, что я буду там?
– Повезло, – ответила она через пересохший рот.
– Откуда ты узнала, что я здесь, а не работаю из дома?
Она покачала головой и одними губами произнесла какое-то слово – если бы ее спросили какое, она сама не смогла бы сказать.
Она увидела его взгляд. В нем настороженность. Страх.
Не в первый раз. Такой взгляд у него бывал с того дня, когда она вошла в его комнату, и он становился хуже всякий раз, когда она открывала дверь, зная, что он там. Фразы, которыми она пробовала дать ему понять, что они на одной волне. Раз за разом они производили обратный эффект.
– Андреа, – окликнул Кейт коллегу. – Чем ты сейчас занят?
– Ничего серьезного.
Кензи застучала зубами.
– Можешь оказать мне громадную услугу? Нужно отвезти Кензи в школу.
– Думаю, могу.
– Я сейчас принесу адрес.
Кензи посмотрела, как он выходит из комнаты, и увидела его взгляд. С ним все кончено. Она может еще с ним видеться или беседовать с ним, она может узнавать каждую деталь, читать каждое сообщение, видеть каждую веб-страницу, которую он посещает, но он никогда больше не будет ее папой.
Каждая светящаяся точка в комнате вспыхнула – как будто калейдоскоп, как будто линзы загорелись по всему полю зрения. Даже края столов, где солнечный свет давал блики на лакированной черной отделке, стали невыносимо яркими.
Образы пересортировались, и она увидела мир перевернутым вверх тормашками, земля на месте неба и наоборот. Земля выглядела, как пищевой краситель, брошенный в воду, но была твердой и устойчивой.
Ближайшие к ней части мира были населены, помечены мешаниной из стекла и техники, налипшей на стены и прочие поверхности. Учреждение, инфраструктура, тяжесть армии – все это, когда она отодвинула точку взгляда достаточно далеко, было частью единого монолита гравитации, который высосал из нее всю энергию, оставив ее глотать воздух ртом.
– Ты в порядке? – спросил Андреа.
Кензи покачала головой.
– Давай, малышка, – сказал Андреа. – Я отвезу тебя туда, где тебе надо быть.
– Домой? – спросила она. – Или… в мой приемный дом?
Андреа оглянулся на Кейта, и тот кивнул.
Лифт отвлекал. Золотые часы на запястье Андреа – у них был хрустальный дисплей. Энергия, свет, линзы, геометрия – все имело значение, и это значение было подобно безопасности в числах.
Кензи хотела задать сто вопросов про Кейта и Антонио, но придержала язык. Что-то было неправильно. Она была поломана с самого начала, а сейчас что-то прямо-таки треснуло.
Андреа высадил ее у дома новых приемных родителей, и Кензи поспешила внутрь без единого слова.
Часто дыша и почти задыхаясь от избытка кислорода, она направилась прямиком в свою комнату.
Ее телефон. Она вытащила его, захлопнула за собой дверь и плюхнулась на кровать.
На заднем плане Андреа что-то говорил ее приемной маме.
Кензи нашла свою сумку и выудила из нее карточку. Осталась всего одна временная татуировка и визитка с номером телефона.
Она позвонила, опустив голову и прижав телефон к уху с такой силой, что было больно.
– Аэробат слушает.
– Это… вы держали меня за руку. И дали мне свою визитку. Пожалуйста, помогите мне.
«Пока я не применила эту способность для чего-нибудь, о чем буду сожалеть еще больше».
⊙
– Я не хотела натворить что-нибудь, о чем бы сожалела, – глядя на диораму, Кензи повторила ту свою мысль из воспоминания, кажущегося таким ярким. – Что, знаешь ли, со мной случалось. Мне становилось одиноко или страшно, и я пыталась с ними связаться. Этим я пугала их сильней, вот почему они без лиц. Они не хотят, чтоб я их симулировала или использовала в картинках. Думаю, это меньшее, что я могу сделать.
– Мне так жаль.
– Самое смешное то, что, знаешь, мне сейчас в основном лучше. Я работаю над разными вещами. У меня проблемы с границами, но я могу выучить какие-то базовые правила и придерживаться их очень четко. Я разбираюсь с тем, что такое наша команда, я люблю вас всех, я пинаю задницы, у меня на ходу несколько крутых проектов.
Все это лишь заставило бы ее расплакаться, как ребенок, и ей необходимо было привлечь Викторию на свою сторону, обеспечить, чтобы неправильные слова не были произнесены и чтобы отношения с группой не вышли из-под контроля.
Если она сможет просто объяснить свою позицию, Виктория поймет, и тогда все вернется обратно в норму.
Так же, как визит к Кейту на работу был способом просто показать, что ему не все равно, способом воссоединиться, чтобы дальше все пошло так, как шло раньше.
Так же, как сказать правильные фразы психотерапевту было способом закрыть всю проблему с тем происшествием.
Кензи улыбнулась.
– Это конец слайдов?
Кензи кликнула, хотя и не хотела видеть дальше. Она улыбалась, глядя на новую картину.
Кейт и Антонио. Антонио сделал ей подарок. Сумка с розовым изображением, потому что он терпеть не мог, когда она, как и множество других приемных детей, складывала свои пожитки в черные мусорные мешки.
Прощальная встреча перед ее отъездом в Сан-Диего.
– Они… – начала было она, но осеклась. – Эм. У них сейчас двое детей. Мальчик и девочка, девять и тринадцать. Приемные, которых они усыновили. Они пережили Золотое утро. Они где-то живут, я не ищу слишком уж усердно.
– Ох, Кенз.
Кензи болтала ногами. Она улыбнулась Виктории.
Виктория застыла, пристально глядя на нее.
Она оступилась? Кензи попыталась понять: она сказала или сделала что-то не то?
– Кензи… – начала Виктория. – Кенз, это, наверное, худшая вещь на свете.
– На свете есть много ужасных вещей, – ответила Кензи. Опустила голову, улыбаясь. – Но эта – не из самых моих любимых.
– Тогда почему ты улыбаешься, когда говоришь о чем-то настолько грустном?
Кензи начала было отвечать, но тут же замолчала. Отшутиться было бы слишком легко.
Ей нужно, чтоб Виктория была на ее стороне. Значит, надо быть честной.
– Я всегда улыбаюсь, когда расстроена или тревожусь, – ответила Кензи. Судорожно сглотнула. – Просто я вот такая. Это легче, чем плакать, и это не так сильно напрягает людей.
– А что ты делаешь, когда счастлива?
– Видимо, не улыбаюсь.
Виктория, похоже, временно потеряла дар речи. Несомненно, она вспоминала сотню произошедших событий.
– Но! – Кензи аж подскочила на стуле. – Но зато у меня снова есть родители! И я знаю, что ты собираешься много чего сказать. Я понимаю. Это странно. Они немного сдвинутые.
– Это не немного.
– Окей, – согласилась Кензи. – Да, но – но – у меня всё полностью под контролем.
– В это мне трудно поверить.
– У меня всё под контролем уже больше года. Я искала себе семью и наткнулась на них. Они сперва притворялись, что не знают, кто я, но у людей, которые заведуют вратами, нашлись хорошие методы по-быстрому проверять разные вещи.
– Способности?
– Что-то в этом роде. Я больше сосредотачивалась на других вещах, вроде семейного воссоединения. В общем, я явилась жить с ними, они обязаны были обо мне заботиться, потому что я их дочь, и они были злы. Когда они злы, то делают тупые, очень тупые вещи, и эти тупые вещи я поймала на камеру.
– Ты нарочно подверглась издевательствам, чтобы заполучить материал для шантажа? Пожалуйста, скажи, что больше никто об этом не знал и не одобрил.
– Больше никто об этом не знал и не одобрил. В основном они просто думают, что мои родители напуганы. Они сделали свое дело, сказали родителям, чтоб те вели себя хорошо, а то пожалеют, но про мое видео они не знают. Я сперва планировала наснимать его на две недели, но оказалась кишка тонка. В итоге я набрала пять дней видео с ними, а позже добыла еще.
Виктория откинулась назад, проверила, что родители все еще были за столом, и тихо спросила:
– Ты же в курсе, что полиция не может особо активно привлекать к суду?
– За кое-что из этого они бы привлекли.
Виктория сделала глубокий вдох.
Кензи перебила еще не начатую фразу:
– Я знаю, что ты хочешь сказать! Честно-честно, все не так уж плохо. Я показала им записи и сказала, что они могут сесть в тюрьму, а могут жить со мной и выполнять мои очень справедливые, очень разумные правила. Они могут отказаться в любой момент. Если я умру и это покажется подозрительным, записи будут обнародованы, и их жизням конец.
– Кензи, – теперь в голосе Виктории звучал ужас. – Ты не можешь так поступить.
– Но разве реабилитация – не главное, чего мы пытаемся достичь? Разве в этом не вся долбаная цель? Это лучше, чем тюрьма, потому что оно нацеленное. Они как собака, которую разбаловали и которая не знает, как быть верной и хорошей, и другая собака, которую много били и пинали и которая учится снова быть доброй с людьми. И они любят друг друга, думаю, это имеет значение.
– Кензи…
– Они по большей части в порядке! Правда. Просто они меня ненавидят. Они надеются, что я умру. Они намного более реабилитированы, чем были бы в любом другом месте, а если изредка плохость внутри них просачивается наружу и целится в меня, и они пытаются устроить мне легкое отравление свинцом, меня это не напрягает.
– Нет, – произнесла Виктория. – Нет, нет и еще раз, блин… блинский, нет.
– Это же наше занятие! Мы выходим на линию огня и исправляем плохих парней!
– Нет, – повторила Виктория. – Как только ты получишь контузию, тут же станешь уязвима к их попыткам что-нибудь сотворить. Или к чему-то еще. Это… это для тебя ни разу не полезно. Жить вот так, всегда оглядываться через плечо – так ты себя полностью уничтожишь.
Кензи сглотнула, потом сказала:
– До сих пор у меня все нормально.
Виктория покачала головой.
– Ты не можешь так жить. Ты не можешь жить так близко с такими уродливыми людьми, чтобы это на тебя не повлияло. Это сожрет тебя заживо. Мы должны вытащить тебя из этого дома.
Кензи опустила глаза, потом снова посмотрела на дверь, по ту сторону которой была ее семья.
– Тогда я не знаю, что делать, – произнесла она. – Помоги?
– Непременно, – пообещала Виктория. – Я позвоню кое-кому. Ты… позвони Эшли. Она один из твоих любимых людей, верно, и она это понимает? Она разобралась в ситуации или догадалась.
– Она многое из этого поняла.
– Мы разберемся, – заверила Виктория. – И я никуда не уйду.
Кензи кивнула с серьезным выражением лица.
– Можно я тебя обниму, или…
Больше всего на свете Кензи хотела обнимашку, пускай даже однорукую.
Но Виктория была другом, а правила таковы, что она не обнимается с друзьями. Это грозило бы нарушить границы.
– Нет, – ответила Кензи. И изо всех сил пожелала, чтобы Виктория все равно ее обняла, потому что это бы не нарушило правила, если бы это сделала не Кензи. Так ей стало бы намного лучше.
Обнимашки не случилось. Виктория послушалась, когда Кензи сказала нет.
Виктория достала свой телефон. Кензи взяла свой и проверила родителей, пока готовилась набрать номер. Эшли.
Эшли взяла трубку и с ходу спросила:
– Насколько плохо все прошло?
Глупая улыбка расплылась по лицу Кензи, и от этой улыбки она не могла избавиться, по ощущениям, несколько минут.
[1] Au pair (фр.) – иностранная гувернантка или помощница по хозяйству.
[2] Написание имени здесь и далее – авторское.